Его милостыня не знала пределов. Он сам держался и другим советовал такое правило: никому никогда не отказывать — и никому не отказал. Через его руки прошло множество денег, которые приносили ему его дети, и эти деньги расходились с необыкновенною быстротой. Этими деньгами жил и строился Шамордин с его более чем полутысячным составом монахинь и его обширными богадельнями, из этих денег давались десятки, сотни и тысячи — в виде подарков, займа без отдачи и просто помощи всем, кто ни просил, а часто кто и не просил, и кому было нужно.
Часто происходили такие разговоры. Батюшка возится у себя на постели и ищет денег, проситель настаивает, чтобы дали сейчас же. Батюшка зовет келейника: "Посмотри-ка где-нибудь, у нас рубль где-то остался, поищи — просят". — "Кабы вы не велели вчера еще отдать, так бы точно оставался, а теперь ничего нет. Вот, все раздаете, а рабочие жалованья просят — чем платить будем?" Батюшка, чтоб утешить келейника, делал вид, что раскаивается и сокрушенно качал головой. Рубль где-нибудь разыскивали, а вскоре в Козельскую почтовую контору на имя иеросхимонаха Амвросия приходила крупная повестка, платили рабочим и по всем концам чрез ту же контору рассылали помощь нуждающимся. Одним из последних пожертвований отца Амвросия было очень значительное количество денег, данное на голодающих.
В отце Амвросии в очень сильной степени была одна русская черта; он любил что-нибудь устроить, что-нибудь создать.
Созидающая деятельность была у него в крови. Он часто научал других предпринять какое-нибудь дело, и когда к нему приходили сами за благословением на подобную вещь честные люди, он с горячностью принимался обсуждать и давать свои пояснения. Он любил бодрых, сообразительных людей, соблюдающих слова "сам не плошай", и давал благословение, а с ним и веру в удачу самым смелым предприятиям.
Старец был великий мастер и по-человечески придумать, как вывернуться из беды и отстоять себя, а вооруженный своею прозорливостью, он мощно разбивал самые несокрушимые препятствия. Когда пред ним в отчаянии ломали руки, умоляя научить, что делать, он не говорил: "Не знаю, что сказать вам, не умею", а показывал, как и что делать. Умилительно вспоминать, каким глубоким умом обладал старец и какие вещи умел он придумывать для своих детей — от самых сложных предприятий до последней вещи домашнего обихода. Останется совершенно непостижимым, откуда брал отец Амвросий те глубочайшие сведения по всем отраслям человеческого труда, которые в нем были; среди них не было ни одной, по которой бы отец Амвросий не мог дать самых основательных советов.
Приходит к батюшке богатый орловский помещик и, между прочим, объявляет, что хочет устроить водопровод в своих обширных яблоневых садах. Батюшка уже весь охвачен этим водопроводом. "Люди говорят, — начинает он со своих обычных в подобных случаях слов, — люди говорят, что вот как всего лучше", — и подробно описывает водопровод. Помещик, вернувшись в деревню, начинает читать об этом предмете; оказывается, что батюшка описал последние изобретения по этой части. Помещик снова в Оптиной. "Ну, что водопровод?" — спрашивает батюшка с горящими глазами. Вокруг яблоки — гниль, а у этого помещика у одного богатый урожай прекрасных яблок.
Сам отец Амвросий обладал замечательными способностями строителя, и в этом деле, благодаря его всезнанию, случались поучительные вещи.
Не выходя из кельи, старец знал каждый угол Шамирдина и все подробности. Приходит монах, заведующий постройкой; заходит речь о песке. "Ну, отец Иоиль, песок у тебя теперь свален; аршина… (батюшка точно прикидывает в уме) аршина два с половиной глубины будет или не будет?" — "Не знаю, батюшка, смерить не успел". Еще два раза спрашивает батюшка о песке, и все не мерили, а как смеряют наконец, то непременно окажется так, как говорил батюшка.
Или примется старец прикидывать план здания. Взглянет на длину и скажет: "Аршин 46 тут будет?" Потом план переиначивают, делают пристройки, укорачивают, а как здание готово — непременно 46 аршин окажется.
День старца начинался часов с 4–5. В это время он звал к себе келейников, и читалось утреннее правило. Оно продолжалось более двух часов. Затем келейники уходили, и батюшка оставался один. Сколько времени он употреблял на сон, неизвестно, но, по примерам других аскетов, можно предположить, что из своих четырех полных часов он большую часть отдавал на молитву. Вероятно, в утренние уединенные часы он готовился к своему великому дневному служению и у Бога искал силы. Это доказывается следующим случаем.