- Толя!..
Этот недоуменный окрик сразу отрезвил Анатолия. Он сам испугался своей выходки и растерянно взглянул на мать. Бледная, она стояла перед ним. Маленькие руки ее дрожали, и она, чтобы унять эту дрожь, крепко сжала конец перекинутого через плечо полотенца, так что на смуглой коже ясно обозначились побелевшие косточки.
- Как ты посмел так говорить со мной!
Толя шагнул к матери, но она отстранилась:
- Не подходи ко мне! Я не хочу с тобой объясняться! Я глядеть на тебя не могу… Так распуститься, раскиснуть… так не владеть собой! Мой взрослый сын… Комсомолец! Мой друг и помощник!
Эти последние слова Зинаида Андреевна выговорила так презрительно и отчужденно, что Толя, махнув рукой - дескать, пропадай всё, - выбежал из комнаты.
Он долго стоял в кухне, не зная, куда деваться от едкого стыда. До слуха его внезапно доходил и опять пропадал равномерный стук падающих из крана капель. Моментами, точно просыпаясь, он с удивлением оглядывал кухонную утварь, словно вопрошая сковороды и кастрюли, как могло случиться, что он так обидел родного человека.
В тишине, окружавшей его, возник слабый звук. Сначала Толя не понял, что это такое. Но в следующий миг до него дошло: мама плачет. Его бросило в жар от подступившей к сердцу жалости и любви. Он кинулся к ней.
Зинаида Андреевна действительно плакала, сидя над остывающей тарелкой супа и попрежнему держа в руках полотенце. Милые, косо прорезанные глаза поднялись на Анатолия.
- Прости меня, мама!