Андрей еще больше смутился и забормотал:
- Я… вы не думайте, Надежда Георгиевна… Я, если бы Соколов не пришел, сам бы вернулся… Вот спросите у него… я собирался…
Ища подтверждения своих слов, Андрей обернулся к Соколову. Толя молча кивнул.
- Очень хорошо. А теперь объясни, пожалуйста, как ты - ученик десятого класса, комсомолец - позволил себе самовольно бросить занятия и уйти?
Андрей молчал. Лица педагогов казались ему холодными и строгими. Петр Петрович насупился, всегда веселый Александр Матвеевич не смотрит на него и рисует что-то в блокноте, а Татьяна Борисовна глядит во все глаза. Радуется, конечно, что сейчас ему придется просить у нее прощения. А он не будет! Ни за что! Ему преподаватели всегда верили, только она…
Сабурова видела состояние Мохова. Ей искренне хотелось прийти ему на помощь. Но она сдержалась. Пусть заговорит сам. Она не заметила, как Татьяна Борисовна вдруг встала со своего места и, обойдя стол, приблизилась к Андрею.
- Вот что, Мохов… - сказала она, и на лице ее появилось застенчивое выражение, так что все товарищи ее заметили вдруг, как она еще молода. - Вот что… Я ведь перед вами виновата. Я действительно забыла, что Петр Петрович говорил мне о вашей четверке. А я вообразила, что вы неправду мне сказали. Извините меня, пожалуйста.
Изумление переполнило Мохова. Он сделался еще краснее.
Толя и Илларион не дыша смотрели на эту сцену. Вот она какая! Может быть, права была когда-то Тоня: Надежда Георгиевна плохому человеку класс не доверит… «Да ну же, Андрюшка, говори что-нибудь! - мучился Соколов. - Стоит, молчит, и красный какой! Как есть помидорина!» - вспомнил он слова Тони.
Мохов наконец отрывисто заговорил: