- Я еще не видел, но слышал, что выровнялся парнишка. Он ведь самолюбивый, Санька. Всегда впереди хочет быть. Раньше головорезами командовал, а теперь подрос, поумнел, мечтает передовым рабочим стать… Дело понятное.
Они помолчали.
- Понимаешь, - снова начала Тоня, - что ты работаешь честно, все скажут, и я… я ведь тобой горжусь, знаю, какой ты работник. Но почему же себя ты не жалеешь, а меня от всякой тяжести уберечь хочешь? Почему ты стараешься, чтобы мне лучше всех, легче всех было? Я ведь это всегда замечала, с малых лет…
Тоня волновалась и говорила горячо, дергая отца за руку, стараясь втолковать ему то, что ей казалось совершенно ясным и бесспорным.
- Ну вот, помнишь, года три назад на прииске ничего сладкого не было… Помнишь?
- Ну?
- А ты мне плитку шоколада из города привез. Я ее разделила, ребята у нас были - Лиза, Женя, Андрей и Павлик. Всем по кусочку. И тебе с матерью. Помнишь, еще чай у нас пили?
- Помню, как же! По осколочку положила перед каждой чашкой и звала: «Айда чай с шоколадом пить!»
- Ну и что же, что по осколочку, - упрямо сказала Тоня, - зато всем! Мама сказала: «Правильно», а ты расстроился, выговаривал мне потом. Лучше, мол, сама бы съела, чем со всеми делиться.
- Ну, хватит! - оборвал дочку Николай Сергеевич. - Нечего мне наставления читать! Мать известная мировая печальница. Ей дай волю - все бы раздала. И ты в нее… А я сначала о семье думаю, а потом уже о других. И не относится твой шоколад сюда вовсе. Про дело говорили, а ты с ерундой.