— Чего, Левъ Александровичъ?
— Когда кончится все съ Мигурскимъ и совершится самое дѣло, ты должна превратиться въ свѣтскую женщину.
— Но я не съумѣю.
— И прекрасно. Ты будешь той свѣтской женщиной, которая не съумѣла… не съумѣла сдѣлаться шаблонной. Но такъ какъ я увѣренъ, что ты очаровательно не съумѣешь, то это и будетъ то, что придастъ твоему салону оригинальность. Я вовсе не хочу, чтобы салонъ госпожи Балтовой былъ однимъ изъ многихъ.
На другой день у Льва Александровича было серьезное совѣщаніе съ Корещенскимъ по поводу Максима Павловича, Корещенскій не зналъ подробностей того дѣла, въ которое такъ несчастливо ввязался Зигзаговъ. Левъ Александровичъ разсказалъ ему ужасы. Максиму Павловичу грозило активное участіе въ процессѣ, относительно котораго было уже предрѣшено, что онъ кончится нѣсколькими казнями. Ему самому это не предстояло, но то, что ожидало его, было достаточно, чтобы погубить человѣка.
— Вы понимаете, Алексѣй Алексѣевичъ, что намъ обоимъ устраивать это дѣло невозможно. Здѣсь надо придумать что-нибудь другое.
— Я придумалъ, — сказалъ Корещенскій. — И это не такъ трудно.
— Что именно?
— Да, вѣдь, у васъ имѣется въ распоряженіи Мерещенко. А знаете ли вы, что это такое? Да, господинъ министръ, вы этого не знаете, а между тѣмъ, это очень интересно… Мерещенко, это — суррогатъ министра.
— Это что же такое?