— А скажи, его положеніе дѣйствительно серьезно?
— Очень. Онъ обвиняется въ соучастіи, въ пособничествѣ такимъ вещамъ, которыя могутъ повести къ висѣлицѣ.
— Какъ? и его? воскликнула Наталья Валентиновна и въ ея глазахъ выразился ужасъ…
— Нѣтъ, нѣтъ… Ему это не грозитъ, но все же можетъ кончиться очень серьезно.
— Левъ Александровичъ, милый, какимъ бы-то ни было путемъ, прямымъ или окольнымъ, но я прошу тебя, устрани его отъ этого дѣла… Ты же понимаешь, что это было бы несправедливо. Ты знаешь его отношеніе ко всему этому. Вѣдь онъ во всемъ этомъ художникъ, не больше. Сдѣлай же это для меня.
— Ты хочешь этого, Наташа, хотя бы это вредно отразилось на моихъ планахъ?
— Я вѣрю въ твой умъ и въ то, что онъ съумѣетъ это сдѣлать безъ вреда для тебя. Но это необходимо. Дружба тогда только и имѣетъ право на признаніе, если ради ея приносятъ жертвы.
— А ты можешь поручиться мнѣ за то, что послѣ этого онъ опять очень скоро не попадетъ въ такое же положеніе?
— Я буду просить его объ этомъ также, какъ прошу теперь тебя.
— Ну, хорошо, я сдѣлаю все… Но за это я потребую отъ тебя кой-чего.