Но тутъ отъ него хотятъ, должно быть, чего-нибудь такого, относительно чего не дѣлаютъ распоряженій. Самъ долженъ онъ понимать, и онъ весь превратился въ вниманіе.
— Неужто-же Левъ Александровичъ не могутъ оказать содѣйствіе? спросилъ Мерещенко. — Имъ стоитъ только шепнуть…
— Это невозможно, Мерещенко. Подобныя вещи не шепчутъ… А жаль было-бы Зигзагова. Хорошій человѣкъ. И Льву Александровичу большой пріятель. Вотъ видите, Мерещенко, какое выходитъ положеніе: и Левъ Александровичъ и я занимаемъ видныя и вліятельныя мѣста, а не можемъ помочь пріятелю… А между тѣмъ, сами знаете, Мерещенко, мы живемъ въ счастливой странѣ, гдѣ начальство, ежели пожелаетъ, можетъ присужденнаго даже съ самой висѣлицы снять.
Мерещенко засмѣялся. — Большое начальство же можетъ, Алексѣй Алексѣевичъ! вотъ вамъ примѣръ! вы со Львомъ Александровичемъ: ужъ чего больше? Большое начальство мало что можетъ. А вотъ маленькое, самое малюсенькое, что угодно можетъ. Рука большого начальства подпишетъ, а сдѣлаетъ-то маленькое.
— Вотъ то-то и есть, Мерещенко.
Алексѣй Алексѣсвичъ выпилъ свой чай и быстро поднялся.
— Ну, мнѣ уже ѣхать пора. Очень радъ, Мерещенко, что повидался съ вами, заходите и впредь. Меня застать можно только въ постели, такъ вы не стѣсняйтесь. Прямо входите и стучите кулакомъ въ стѣну. Такъ вмѣстѣ выйдемъ? а?
Онъ ушелъ въ спальню и переодѣлся въ вицъ-мундиръ. Все это онъ дѣлалъ какъ то машинно-быстро. Черезъ двѣ минуты они спускались уже до лѣстницѣ и вышли на улицу. И тутъ же у подъѣзда разошлись.
XVIII
— Что же, Володя, спросилъ какъ-то Левъ Александровичъ племянника:- намѣренъ ты поступить на службу или нѣтъ? Алексѣй Алексѣевичъ уже приготовилъ твое вступленіе.