— Южныхъ новостей не слышали, Мерещенко. Очень интересныя.
— А что такое, Алексѣй Алексѣевичъ? нѣтъ, не слыхалъ.
— Зигзагова знавали?
— Максима Павловича? но кто же не знаетъ Максима Павловича? Первый читатель его… И даже лично знакомъ.
— Ну, такъ вотъ съ нимъ бѣда случилась… Арестовали и въ тюрьму посадили.
— Да неужто? Вѣдь онъ уже сидѣлъ и въ мѣстахъ отдаленныхъ бывалъ…
— Да вѣдь это не прививка, Мерещенко. Прежнее сидѣнье не гарантируетъ отъ будущаго. Даже напротивъ. И теперь, Meрещенко, дѣло для него стоитъ очень плохо. Компанія ужь очень трудная.
Когда Алексѣй Алексѣевичъ повторилъ все это отрывистыми фразами, между глотками горячаго чаю, Мерещенко насторожилъ уши и внимательно вслушивался не столько въ слова, сколько въ тайный ихъ смыслъ. Ему надо было отвѣтитъ себѣ на вопросъ: зачѣмъ собственно звали его и чего именно отъ него хотятъ?
То, чего отъ него хотятъ здѣсь, было для него закономъ. Koрещенскій въ его глазахъ есть Балтовъ. Они одно. И это такой рѣдкій случай. что онъ нуженъ для нихъ, и уже, конечно, за это одно онъ возьметъ отъ нихъ тысячу услугъ.
Его хлопоты по части развода у Мигурскаго относились совсѣмъ къ другому роду дѣлъ. Это простое порученіе со стороны Льва Александровича, за которое ему заплатятъ деньгами или какой-нибудь другой выгодой.