— Я извиняюсь, Левъ. Я, дѣйствительно, не знала… И она прибавила твердо, съ убѣжденіемъ:- это, конечно, совсѣмъ мѣняетъ дѣло.
Она именно хотѣла, чтобы онъ повѣрилъ въ это: что ея мнѣніе о Мигурской перемѣнилось. Почувствовала она, что Мигурская была для него далеко не безразлична. А все, что было мило и дорого Льву Александровичу, она считала себя призванной охранять, хотя бы и въ ущербъ своимъ убѣжденіямъ.
Но дальше она увидѣла, что Левъ Александровичъ все больше и больше «предавался» Мигурской. Сама она никогда не претендовала на его откровенность и сердечныя изліянія. Она не была способна къ проявленію этихъ качествъ и не понимала, что подобная потребность могла быть у другого. И она жила спокойно бокъ о бокъ съ братомъ, не зная ничего изъ того, что дѣлается у него въ сердцѣ и въ головѣ.
Но когда она увидѣла, что Левъ Александровичъ всѣ свои свободныя минуты отдаетъ Мигурской, въ ея душѣ проснулись эти новые вопросы: что же онъ можетъ дѣлать у нея цѣлые вечера? Любовь? Чувство? Но ей было извѣстно, что они почти никогда не бываютъ наединѣ.
Вѣчно у Мигурской бывали какіе нибудь посторонніе люди и тамъ шли безконечные разговоры. О чемъ?
Значитъ, Левъ Александровичъ чувствуетъ потребность говорить, высказываться? А они вѣдь дома часами просиживали за завтракомъ, за обѣдомъ и часто по вечерамъ, почти молча, и ей казалось, что онъ чувствуетъ себя при этомъ также хорошо, какъ она.
Чувства обладанія душой брата у нея не было. О, онъ казался ей слишкомъ большимъ для того, чтобы подчиниться женщинѣ.
Но все же у нея теперь явилось чувство какъ-бы потери. Она была теперь совсѣмъ одна. Левъ Александровичъ только завтракалъ дома и то не всегда, иногда онъ дѣлалъ это въ ресторанѣ, и затѣмъ, возвращаясь домой послѣ полуночи, ложился спать. Обѣдалъ дома очень рѣдко: почти всегда у Натальи Валентиновны или съ кѣмъ нибудь въ ресторанѣ.
И Елизавета Александровна увидѣла себя исключительно въ роли «завѣдующей хозяйствомъ». Это было обидно и это новое чувство ей пришлось затаитъ. Конечно, ни за что на свѣтѣ она не сказала бы объ этомъ брату.
Да и вообще, разъ это было чувство, этого было совершенно достаточно, чтобы оно осталось спрятаннымъ на вѣчныя времена. Никогда никому она не высказывала своихъ чувствъ