— Гм… Может быть, обидно, но глупого, кажется, тут ничего нет… — ответил Рачеев: — Но я удивляюсь вот чему: ты ухаживаешь за Зоей Федоровной, — почему бы тебе не облегчить ее труд и не ходить за нею на рынок, если в самом деле ты находишь это обидным?
— Ха, ха, ха! Вот это было бы очень мило! Ха, ха, ха! — заливалась Зоя Федоровна, — умеренно-либеральный Семен Иваныч с корзинкой на рынок идет! Ха, ха, ха!
— Нет, отчего же? Я… я — готов! — заявил Мамурин. — Если бы я знал, что это хоть каплю улучшит мой курс у Зои Федоровны, я сейчас же взял бы корзинку!..
— Видите!? Значит, за особое вознаграждение! — заметил Рачеев.
— А как же! Иначе нельзя! Гонорар, за каждую строчку — гонорар! Я своему умеренно-либеральному редактору-издателю ни одной строчки даром не прощаю. Вот тебе строчка — а ты мне пятнадцать копеек пожалуй! Иначе никак невозможно. Это даже входит в программу умеренно-либерального направления.
После этих слов Рачеев вдруг поднялся и несколько раз прошелся по комнате. Это был признак того, что он взволнован.
— Послушай, однако, Семен Иваныч, я никак не могу разобрать, шутишь ли ты, или в самом деле серьезно так относишься к своему направлению? — сказал он с некоторой горячностью.
— То есть как? — спросил Мамурин и с удивлением поднял на него свои большие красивые глаза.
— Да так вот — не могу понять! — продолжал тем же тоном Рачеев. — Все вы здесь говорите каким-то шутовским тоном, к которому я не привык и не разумею. Ты вот подробно разъяснил мне свое profession de foi, но это было нечто такое, что может приписать себе или шутник, или человек, презирающий себя… Неужели же в этом состоит твое умеренно-либеральное направление?
— В этом именно, именно в этом, Дмитрий Петрович! Говорю тебе это по чистой совести! Хочешь, даже побожусь: ну вот ей-богу! Серьезно!