— Как от направления? — с удивлением спросил Рачеев.
— А так. От направления. Антон Макарыч, как тебе известно, сотрудничает в газете «Заветное слово», практикующей весело-лающее направление, придерживаясь которого, человек неминуемо вступает в борьбу с собственной совестью. А подобная борьба иссушает человека. Вот он и высох. Я же состою деятельным сотрудником газеты «Наш век», придерживающейся направления умеренно-либерального. Ты не можешь себе представить, как это направление способствует поддержанию ясного, отрадного настроения духа! И имей в виду, что все, кто придерживается умеренно-либерального направления, непременно толстеют и приобретают здоровый, розовый румянец щек. Это почти обязательно. Например, обскурант: он проповедует — назад, назад, назад! Крепостное право, розги, старый суд, централизация до nec plus ultra[4]. Но он знает, что это невозможно, ибо существует исторический закон, который гласит: «Что с возу упало, то пропало». А так как крепостное право, розги, старый суд и тому подобные отжившие учреждения именно «с возу упали», то, следовательно, они и «пропали», а значит, и «назад» кричать — напрасно. Вот обскурант и мучается от сознания, что ему приходится совсем даром драть глотку. Оттого искренние обскуранты всегда бывают изможденные, с лицами бледно-зелено-желтыми, с глазами впалыми, пальцами тонкими, длинными, костлявыми, и когда говорят о чем-нибудь, у них на губах слюнка или, лучше сказать, пенка играет. Теперь возьми радикала. Он кричит — вперед, вперед, вперед! К черту все старое, подгнившее, негодное! Подавай нам все новое! И опять же ему известно, что старое никогда не было склонно считать себя плохим, что народы умудряются десятки столетий толочься на подгнившем основании и что негодный товар у нас часто сходит за перл искусства и что поэтому вперед во что бы то ни стало — никак нельзя, и они тоже кричат это напрасно. От этого они впадают в грусть и худеют. Но то ли дело направление умеренно-либеральное! Это просто одна прелесть! Мы говорим: немножко назад и немножко вперед! Тихо, благородно, без потрясения, без нарушения общественной тишины и благопристойности. Мы не говорим: все идет хорошо, но мы и не говорим, что все идет дурно. Мы говорим: все идет так себе, ни шатко, ни валко; так оно и есть, так оно и будет всегда! Свет всегда был так себе, люди были так себе, и история шла так себе. И вот наш природный девиз: «Так себе!» Мы всегда спокойны и уравновешенны, мы знаем, что к нам никогда не заглянет городовой, ибо ему нечего у нас делать, так как мы не нарушаем общественной тишины и благопристойности…
— Для меня это целое откровение! — сказал Рачеев. — Говори, говори, пожалуйста! Я просто заслушался!
— Да видишь ли, я бы мог говорить, не останавливаясь, сто дней и сто ночей, но не сказал бы уже ничего нового, а только более или менее ловко варьировал бы это. Я тебе высказал всю свою программу, свое profession de foi[5]. Что же касается твоего сравнения меня с Антоном Макарычем, то различие наших комплекций объясняется еще одним частным обстоятельством, а именно: он утратил Зою Федоровну, а я ее приобретаю!..
— Каким образом ты ее приобретаешь? — спросил Рачеев, все больше и больше изумляясь речам Мамурина.
— Да вот ухаживаю и начинаю примечать благосклонность. Она находит во мне только один недостаток, — что я мал ростом и толст, но я даю ей честное слово похудеть и подрасти, если она этого потребует…
— Господа, дело идет на лад, обед сейчас будет готов и я накормлю вас, кажется, недурно! — сказала хозяйка, появившись в комнате. — Вы не избалованы, Дмитрий Петрович?
— Если хотите, избалован: я привык к здоровой пище!..
— О, на этот счет не беспокойтесь! Я ведь сама хожу на рынок!.. — заявила Зоя Федоровна, присаживаясь поближе к ним.
— Да, представь себе, Дмитрий Петрович! Такая интересная, такая умная женщина, как Зоя Федоровна, и сама на рынок ходит! — подхватил Мамурин: — Ну, не глупо ли это? И не обидно ли?