— Дверь отперта, войдите! — крикнул он из-за драпировки, отделявшей его кровать.
— Однако, как скоро развратил тебя Петербург! — послышался голос Бакланова. — Десять часов, а ты еще в постели!
— Да ведь не для чего подыматься раньше! — сказал Рачеев, поспешно встав и наскоро одеваясь. — В деревне у нас вся жизнь кругом начинается с восходом солнца, а кончается с его заходом. Солнце у нас над всем царит и веем повелевает. А у вас тут на него никто не обращает внимания, и все третируют его, как какую-нибудь стеариновую свечку!..
— Ну, и оно нас не особенно жалует своими милостями. Значит, око за око! Посмотри, какой сегодня серенький, плаксивый день! Однако вставай, вставай, Дмитрий Петрович, тебе надо визит делать…
— Какой визит? Никаких визитов я делать не расположен…
— Как?! Это невозможно! Ты не имеешь права! Ты сегодня приглашен к Высоцкой.
Рачеев припомнил, что сегодня воскресенье и что он в этот день в самом деле должен быть у Евгении Константиновны. Но при мысли об этой весьма недальней поездке он неизвестно почему ощутил в груди какое-то непонятное противодействие. Было ли это следствием утомления непривычными впечатлениями, которые слишком быстро следовали одно за другим, или в самом этом знакомстве он предчувствовал что-то неприятное?
Он продолжал оставаться за драпировкой, усердно мылся и столь же усердно размышлял на эту тему, оставляя без возражения слова Бакланова, который возился у стола, распоряжаясь давно уже принесенным самоварам.
Наконец Рачеев вышел к нему. Бакланов, здороваясь с ним, повторил свой довод.
— Ведь ты же приглашен, Дмитрий Петрович! Согласись, что это особая честь, когда дама просит едва знакомого мужчину: пожалуйста, сделайте мне визит, и назначает день…