О смертный, на пути своей воздушной колесницы Ты топчешь шифера лазурь с кармином черепицы И крыши острые коньки, что в небе из сапфира.
Быть может, принесло тебя дыхание Зефира?
Что привело тебя ко мне?
Я отвечал ему:
Я, бедный невежда, Тебе, Агудес, чернила принес.
Поэт продолжал:
О, дай мне эту жидкость, чей секрет В том, что в ней сталь свой растворила цвет, А ядрышко чернильного ореха, Смешавшись с шумной влагой Ипокрены, В душе моей тотчас находит эхо И пробуждает в ней восторг священный.
– Сеньор Агудес, – сказал я, – твоя похвала, несомненно, доставила бы огромную радость сеньору Тинтеро, который их изготовляет. Но скажи, сеньор, не мог ли бы ты говорить прозой: я привык именно к этому способу выражения мыслей.
– А я, мой друг, – ответил поэт, – никогда к нему не привыкну. Больше того, я избегаю общения с людьми из-за их пошлой и низменной манеры выражаться. Всегда, прежде чем написать стихотворение, я долгое время питаю свою душу поэтическими образами и разговорами сам с собой словами звучными, исполненными гармонии. Если сами по себе они не таковы, то становятся поэтичными, когда я их соединяю между собой, творя как бы музыку души. Благодаря этой способности, я создал совершенно новый род поэзии. До этого ее язык был ограничен жалким количеством выражений, считавшихся возвышенными. Я ввел в поэзию все слова из нашего языка. В стихах, которые ты только что услышал, я упомянул черепицу, шифер, чернильный орех.
– Конечно, тебе никто не запрещает пользоваться в стихах любыми словами, но скажи, становятся ли они от этого лучше?