– Лучших стихов вообще не существует; они пользуются огромной популярностью. Моя поэзия – универсальный инструмент, особенно описательная, которую я, собственно говоря, создал. Она служит для описания предметов, которые не стоят того, чтобы на них обращали внимание.
– Описывай, сеньор Агудес, все, что тебе угодно, но скажи, пожалуйста, написал ли ты обещанную дону Бускеросу сатиру?
– В хорошую погоду я сатиры не пишу. А вот когда настанут ненастные дни, пойдут дожди и небо затянется тучами, тогда приходи за сатирой.
Когда с дождями осень наступает И душу и стихи тоскою наполняет, Я ненавижу сам себя, кляну я Друзей и близких; горько негодуя, Я в копоть, сажу погружаю кисти, Изображаю торжество корысти И изливаю свой безмерный гнев На смрадный мир, сей чавкающий хлев.
Но стоит с колесницы быстрой Фебу Разлить потоки золота по небу, Нисходит снова Бог к душе поэта, И, грязь презрев, она стремится к свету.
Последняя рифма не совсем удачна, на для импровизации сойдет.
– Уверяю тебя, твои стихи безупречны и во многом поучительны; теперь я скажу дону Бускеросу, что ты пишешь сатиры только в плохую погоду. Но как я проникну к тебе, когда приду за сатирой? Сегодня я взобрался по единственной лестнице в доме, которая привела меня прямо на крышу.
– Друг мой, в глубине двора есть приставная лестница, по ней легко попасть на чердак, где соседний погонщик мулов хранит солому и ячмень; таким путем можно попасть ко мне, конечно, когда чердак не набит битком сеном. В последнее время этот путь как раз недоступен, поэтому еду мне подают через окошко, в котором ты меня видишь.
– Наверно, ты очень страдаешь от неудобства подобного жилья?
– Страдаю? Разве можно страдать, когда твоими стихами восхищается двор и весь город только о них и говорит.