1812 г. ноября 6. — Из «Журнала военных действий» о разгроме неприятеля под Красным.

…Около 3 ч. пополудни казаки ген.-м. Юрковского открыли корпус маршала Нея, который, действием нашей армии 5-го числа, будучи отделен от главных сил, шел от Смоленска к Красному в намерении пробиться сквозь нашу армию. Ген. Милорадович, подкрепленный 8-м корпусом, ожидал приближения его. Густой туман скрывал число неприятельских колонн, которые приблизились на малый картечный выстрел и, невзирая на жестокий огонь, с бешенством бросились на наши батареи, но на расстоянии 250 шагов встречены были жесточайшим картечным огнем со всех батарей. Между тем ген.-м. Паскевич с бригадою лейб-гвардии, лейб-гвардии Уланский с правой, Павловский гренадерский с левой сторон бросились на другой ряд колонн, шедших на подкрепление первым, и, несмотря на сильный батальонный огонь, врезались и истребили все им встретившееся. Дежурный ген. Коновницын, по приказанию ген. — фельдмаршала устроив войска на левом фланге — бригаду 1-й кирасирской дивизии и лейб-гвардии конную батарею — поставил впереди оных конвойный казачий Чернозубова 4-го полк, приказав наблюдать неприятеля от г. Красного к переправе Сырокоренья, и при случае ничего не упустить к поражению. Полковник Чсрнозубов исполнил Юное с большим успехом. Видя привлекающегося неприятеля к переправе в ночное время, быстро на него ударил и отбил 10 пушек, обратил несколько из оных на него же и наносил ему жестокий вред, причем побил и потопил довольное число и взял в плен. Неприятель, потеряв пушки; знамена и множество пленных, был сбит с поля сражения и рассеян по лесам. Кавалерия под командою ген. — адъютанта Корфа его преследовала и поражала; в 5 часов вторично показались неприятельские колонны в твердом намерении пробиться, но удачное действие 24 батарейных орудий наносило им сильное поражение, и в то же время кавалерия, заскакав, принудила прислать парламентера и просить пощады. В 12 часов пополудни весь неприятельский корпус, по ложа оружие, сдался военнопленным. В сем деле неприятель потерял пленными: штаб- и обер-офицеров 100, нижних чинов 12 тыс., пушек 27, знамен 2 и штандартов 3. А всего неприятель потерял, считая с 3-го числа по 7-е пленными: генералов 8, из коих 1 умер от ран, штаб- и обер-офицеров — 300 и нижних чинов 21 170, пушек 209, считая с теми, которые им брошены на Смоленской дороге, подходя к Красному, и 800 зарядных ящиков взорвано казаками на воздух…

Материалы, т. XXI, стр. 241.

132

1812 г. ноября 6.—Из дневника Д. Ложье об отступлении армии Наполеона

… Наступила эта страшная зима, к которой мы совсем не подготовились. С 23 октября все изменилось: и пути, и внешность людей, и наша готовность преодолевать препятствия и опасности. Армия стала молчаливой, поход стал трудным и тяжким. Император перестал работать; он взваливает все на своих помощников, а те, в свою очередь, на своих подчиненных. Бертье, верное эхо, верное зеркало Наполеона, бывало, всегда начеку, всегда ясный, всегда определенный, ночью, как и днем, теперь только передает приказы императора, но ничего уже от себя не прибавляет. Масса офицеров растеряла всё — взводы, батальоны, полки; в большей своей части больные и раненые, они присоединяются к группам одиночек, смешиваются с ними, примыкают на время то к одной колонне, то к другой и видом своих несчастий еще более обескураживают тех, кто остается еще на своем посту. Порядок не в состоянии удержаться при наличности такого беспорядка, и зараза охватывает даже полковых ветеранов, участвовавших во всех войнах революции..

Но надо сказать и то, что борьба оказывается выше сил человеческих. Солдатам, еще стоящим под ружьем, все время одним приходится стоять лицом к лицу перед неприятелем. Они мучаются от голода и часто вынуждены спорить с вышедшими из рядов, которых они презирают, из-за какого-нибудь куска павшей лошади. Они подвергнуты всем ужасам зимы, они массами падают в местах, где властная необходимость заставляет их задержаться и повернуть лицо к неприятелю. Они умирают во сне, умирают на долгих переходах. Каждый шаг, каждое движение требуют от них усилий; а, кажется, что им надо хранить все свои силы, чтобы воспользоваться ими в момент битвы.

Вечером, в полях, где приходится останавливаться для ночного отдыха, они укладываются у подножия елей, белых берез или под повозками, кавалеристы с уздой в руках, пехотинцы оставляют на спине ранец и прижимают к себе оружие; точно как в стаде, они плотно прижимаются друг к другу и обнимаются, чтобы разогреться. Сколько раз при пробуждении среди Этих обнявшихся находят уже остывший труп; его оставляют, не бросивши на него ни одного взгляда. Иные, чтобы развести огонь, вырывают с корнем деревья, иные в отчаянии поджигают дома, где расположились генералы. Иные, наконец, настолько изнурены усталостью, настолько слабы, что уже не в состоянии шевелить ногами; прямо и неподвижно, как призраки, сидят они перед кострами. Лошади грызут древесную кору, проламывают лед ударами копыт и лижут снег, чтобы утолить жажду.

Каждый бивак, каждый трудный переход, каждый сожженный дом открывает для взора кучу трупов, наполовину уже истребленных. К ним скоро подходят новые жертвы, которые, стараясь как-нибудь облегчить свои муки, устраиваются возле дымящихся остатков среди испускающих последний вздох товарищей и сами вскоре подвергаются той же участи. Что же касается тех, кто попадает в руки казаков, то слишком нетрудно отгадать, как с ними поступают. Таково положение армии при возвращении из Москвы. Большую часть этого долгого пути единственной пищей служит для нее лошадиное мясо; спиртные напитки отсутствуют, а все ночи приходится проводить на открытых биваках при двадцатиградусном морозе.

Немыслимо описать, как страдают наши несчастные раненые. Всего сказанного недостаточно, чтобы выразить, какое сострадание возбуждают они к себе даже в самых загрубелых сердцах. В беспорядке наваленные на повозки, лошади которых падают, они оказываются покинутыми посреди дорог, около биваков, без помощи, даже без надежды получить ее. Открытые всем ужасам климата, ничем не прикрытые, умирающие, они ползают между трупами, поджидая смерти с минуты на минуту; и нет никого около, кто дал бы им хоть каплю воды, чтобы емочить их уста.