Ложье, стр. 301–304.

133

Из «Дневника партизанских действии» Д. В. Давыдова о нападениях его отряда на армию Наполеона.

… 21 октября около полуночи мы прибыли за 6 верст от Смоленской дороги и скрытно остановились в лесу. За 2 часа пред рассветом мы двинулись на Ловитву. Не доходя этого села за 3 версты до большой дороги, нам начали попадаться несметное число обозов и много мародеров, которых мы подбирали без малейшего с их стороны сопротивления. Когда же мы достигли с. Рыбков, тогда увидели мы следующее: фуры, телеги, кареты, палубы, конные и пешие солдаты, офицеры, денщики и всякая сволочь, — всё двигалось беспорядочными массами. Если бы партия моя была бы вдесятеро сильнее и у каждого казака было бы по 10 рук, и тогда было бы невозможно захватить в плен десятую часть того, что следовало по-большой дороге. Предвидя это, я еще пред выступлением на поиск предупредил казаков моих и дозволил им не брать более в плен, а, как говорится, катить головнею по всей дороге. Скифы мои не требовали на это подтвердительного приказа* ния. Зато надо было видеть, как вся сия масса ужаснулась при появлении этих немирных путешественников. Надо было быть свидетелем этого странного сочетания криков отчаяния с возгласами ободрительными, выстрелов защищающихся с треском' взлетавших на воздух артиллерийских палубов. Все это покрывалось громогласным «ура!» моих казаков. Это более или менее продолжалось до времени появления французской кавалерии и за нею гвардии; тогда по данному мною сигналу, вся партия отхлынула от дорога и начала строиться.

Между тем гвардия Наполеона, посредине которой он сам находился, стала подвигаться. Вскоре часть кавалерии бросилась с дороги вперед и начала строиться, с намерением отогнать нас далее. Я был совершенно убежден, что бой мне далеко не по силе, но я горел желанием погарцовать вокруг Наполеона и с честью отдать ему прощальный поклон за посещение его. Свидание наше было весьма недолговременно. Умножение неприятельской кавалерии, которая тогда была еще в-довольно изрядном положении, принудило меня вскоре оставить большую дорогу и отступить пред громадами, валившими одна за другой. Однако во время этого перехода я успел взять с бою в плен 180 человек, при двух офицерах, и до самого вечера конвоировал с приличным почетом Наполеона…

Давыдов, стр. 88–90.

134

Из записок И. Л. Радожицкого о деятельности партизанского отряда А. С. Фигнера.

…После того, как мы расстались с Фигнером под Москвою 2 сентября, я не имел о нем никаких известий до самого Тарутинского лагеря. Тут он явился опять, к живейшей радости любивших его товарищей… По дружескому настоянию Фигнер мало-помалу рассказал нам, что, расставшись со мною, он тотчас переоделся русским мужиком и пошел в Москву, тогда как пожар стал распространяться и французы занялись грабежом. Потом из числа оставшихся в Москве разного звания людей он составлял для истребления неприятелей вооруженные партии, делал с ними, среди пламени, в улицах и в домах засады, нападал на грабителей по силам и распоряжался так, что везде французы были убиваемы, особенно по ночам. Так Фигнер начал истреблять неприятелей, с шайкою удальцов, в самом городе, среди ужасов пожара и грабежа. Французы видели в развалинах пылающей русской столицы методическую войну отважного и скрытого мстителя; тщетно они искали, даже имели его перед глазами, и не могли найти. В простой одежде мужичка он днем бродил между французскими солдатами, чем мог им прислуживал, между тем вслушивался в их разговоры, потом распоряжался с своими удальцами для ночных нападений, и к утру по всем улицам являлись тела убитых французов…

Всякому партизану предоставлено было на собственный произвол выбирать себе подчиненных по роду оружия, какое находил он приличным для своих предприятий; потому Фигнер, еще не заслуживший общего доверия, на первый раз был в затруднении. Но ему скоро пришла счастливая мысль: для истребления мародеров неприятельских обратиться к своим. Известно, что по флангам и в тылу всякой армии бывает всегда, под видом усталых и фуражиров, немалое число рассыпающихся по селениям и дорогам праздношатающихся вооруженных людей всякого рода войск, называемых мародерами или бродягами. Фигнер нашел довольно таких из легкой кавалерии; пеших посадил на крестьянских лошадей; увлекательным красноречием умел соединить их к общему участию для приобретения добычи и с двумя сотнями разнокалиберных удальцов начал производить свои набеги. Днем обыкновенно он прятал их в чащу леса, а сам. переодевшись французом, поляком или итальянцем, иногда с трубачом, а иногда один, ездил к неприятельским форпостам. Тут делал он выговор пикетному караулу за оплошность и невнимательность, давая знать, что в стороне есть партия казаков; в другом месте извещал, что русские занимают такую-то деревню, а потому для фуражирования лучше идти в противную сторону. Таким образом, высмотревши положение, силу неприятелей и расположив их по своим мыслям, он с наступлением вечера принимал настоящий вид партизана и с удальцами своими являлся, как снег на голову, там, где его вовсе не ожидали и где французы, по его уверению, почитали себя в совершенной безопасности. Таким — способом отважный Фигнер почти ежедневно присылал в лагерь главной квартиры по 200 и 300 пленных, так что стали уже затрудняться там в их помещении и советовали ему истреблять злодеев на месте.