ГЛАВА XIII. ИТАЛИЯ. 1800–1814
I. Установление наполеоновского господства
Тринадцать месяцев. Когда французские войска очистили в 1799 году Северну ю Италию, их провожали симпатии лишь небольшого меньшинства, вожди которого последовали за отступавшими и остались в Шамбери дожидаться — тогда мало вероятного — возвращения французов в страну, которую они не сумели удержать. Из известий, доходивших к беглецам, по видимому, можно было заключить, что дело Франции после ряда временных неудач на поле битвы окончательно дискредитировано в глазах общественного мнения. Австрийцы и русские в своем шествии не встречали сопротивления или даже неодобрения. Деревенское население, на долю которого достались только тягости французской оккупации и войны, дружно поднималось с приближением войск коалиции, мстило приверженцам павшего режима, открывало казакам ворота городов и восторженно приветствовало въезд Суворова в Милан (29 апреля) и в Турин (июль). Знать и духовенство радовались перевороту, который, как они надеялись, должен был вернуть им их привилегии; Молодая итальянская национальная партия выразила свои чувства отправкой отряда волонтеров для участия под русским знаменем в осаде Анконы, где вождь их, Лагоз, был убит французами. Выразителем настроения средних классов явился Парини, приветствовавший в австрийцах освободителей, посланных судьбою дать Италии спокойствие, в котором она нуждалась после стольких потрясений.
Эти иллюзии были непродолжительны. Вместо того чтобы установить в отвоеванных странах прочный национальный режим, завоеватели думали только об использовании их богатства, о дальнейшей же их судьбе заботились мало, взяв на себя лишь роль орудия мести в руках прежних партий. «Тринадцать месяцев» (май 1799 — июнь 1800 г.) запечатлелись в памяти ломбардского населения как эпоха насилий, нищеты и страданий.
В Милане имперский комиссар Кокастелли одним росчерком пера отменил все установления Цизальпинской республики, восстановил все былые формы и несправедливости австрийского режима и, помимо реакции против распоряжений павшего правительства, стал гнусным образом преследовать его вождей. В первые же дни после оккупации Кокастелли арестовал и велел высечь розгами на городской площади целые сотни патриотов, секвестровал имущество таких людей, как герцог Мельци и герцог Сербеллони, принявших участие в революционном движении только с целью умерить его; наконец, выгнанный из Милана успехами французского оружия (май 1800 г.), он увел с собой человек сорок обвиняемых, по большей части крупных должностных лиц времен Республики, которым за это предстояло поплатиться каторгой в Бокка-ди-Каттаро.
Как ни тягостно было впечатление, произведенное подобными бесцельными жестокостями, недовольство, вызванное денежными вымогательствами Австрии, было еще сильнее и все возрастало. Генералы и офицеры замучили сельское население реквизициями, повторявшимися беспрестанно и всегда превышавшими их потребности, наказывали палками недостаточно расторопных исполнителей приказаний, расхищали потом добытые таким путем припасы и вызвали этим острый экономический кризис, в котором народ винил именно их. Энтузиазм, с каким приняли австрийцев, сменился теперь столь же сильной ненавистью к ним, и Тугут не без основания писал к Коллоредо: «Без сомнения, наша армия, а также и лица, действовавшие совместно с ней, вели себя в Италии таким образом, что нет ни одного итальянца, который не предпочел бы французского господства или правительства Цизальпинской республики так называемому австрийскому деспотизму».
Ранняя пора французской оккупации. Эти предположения вскоре оправдались. Когда французские войска снова появились на равнинах Ломбардии (июнь 1800 г.), они встретили там такой же прием, как войска коалиции в предшествовавшем году. Бонапарт, стремясь использовать это настроение, делал все, чтобы поддержать его: был предупредителен к духовенству, обратился с благосклонною речью к миланским священникам, обещал управление, опирающееся на «религию, равенство и порядок».
Тем не менее, населению пришлось более года дожидаться осуществления возбужденных его речью надежд. Прежде чем давать Ломбардии законы, нужно было дать ей определенные границы и для этого продолжать на реке Адидже (Эч) борьбу, которую так быстро удалось закончить на реке По. Для удовлетворения нужд участвовавшей в этой борьбе стотысячной армии Наполеон в 1800 году, так же как и в 1796 году, вынужден был подчинить военным требованиям свои политические проекты, отложить до водворения мира установление национального, правильного и бережливого режима, вынужден был придать всей своей работе временный и неустойчивый характер. В момент своего прибытия (17 июня) он восстановил Цизальпинскую республику, три месяца спустя (7 сентября) даже расширил ее пределы присоединением Новары; однако правителем он назначил француза, генерала Петье, а административное управление вверил комиссии из девяти членов, вскоре превращенной в триумвират из трех миланских адвокатов: из них двое, Соммарива и Руга, только и думали о том, как бы обогатиться в момент все возраставшего расстройства финансов. Их казнокрадство усилило тягость положения, которое и без того уже было критическим вследствие военных расходов. Цизальпинская республика, вынужденная, согласно установленному правилу Бонапарта, содержать находившуюся на ее территории армию, должна была вносить для этого во французскую казну ежемесячную сумму в 100 000 франков.
К этой тяжелой повинности присоединились бесчисленные и непрерывные реквизиции натурой по приказу генералов и даже просто поставщиков. Наконец, все источники богатства, которые позволяли до этого времени переносить тяжесть обложения, иссякли, потому что плохие урожаи вызвали уменьшение в поступлении поземельного налога, война приостановила торговлю, а принудительные займы подорвали крупные состояния. Не хватало денег ни на поддержание различных общественных учреждений, которые существовали лишь в зачаточной форме, ни даже на поддержку путей сообщения, почти повсюду пришедших в негодное состояние. Как в селениях, так и в городах исчезла общественная безопасность, всюду под покровом общего расстройства возрождались разбои. Правительственная комиссия, бессильная перед местными властями, которые не признавали ее приказаний и присваивали себе получаемые налоги, утратила всякий авторитет и становилась предметом общего презрения. Под угрозой нищеты ломбардцы начали сваливать всю ответственность за свои бедствия на Францию и проявляли глухую вражду ко всем, кто являлся ее представителем. Доведенные до отчаяния, они готовы были, по свидетельству одного из них, отдаться под власть хоть турецкого султана, только бы он обещал им мир, спокойствие и безопасность.
Лионская чрезвычайная консульта. К счастью, Бонапарт во-время понял, насколько такое положение дел в Италии было опасно для его влияния и насколько важно было устранить его установлением прочного правительства, способного предупредить нарушение народных интересов и удовлетворить национальные притязания. Этой задаче он посвятил себя, как только Люневильский мир обеспечил ему свободу действий. Но он поставил себе целью, смягчив крайности французского господства в северной Италии, упрочить это господство, так как видел в Италии оплот против Австрии и хотел воспользоваться этим, чтобы связать Италию тесными узами с Францией. Эта двойная задача направляла его политику, она же объясняет нам и противоречия ее. Прежде всего Бонапарт заявляет (11 ноября) о своем намерении поручить консульте, или собранию цизальпинских нотаблей, окончательную организацию их отечества; но самих нотаблей Бонапарт назначает из числа своих сторонников; он сам набрасывает в общих чертах конституцию, предоставляя собранию лишь обсуждение деталей; наконец, он созывает нотаблей в Лион, чтобы избавить их по мере возможности от влияния их соотечественников. Когда они, в числе 454 человек, съехались сюда в конце декабря, Бонапарт, торжественно открыв занятия, приступил к выполнению плана, выработанного им вместе с Талейраном. План этот состоял в том, чтобы сосредоточить всю силу власти в руках президента, а потом добиться того, чтобы звание президента было предоставлено самому Бонапарту. Благодаря тому, что программа совещаний консульты очень предусмотрительно была обнародована заблаговременно, первую часть задачи удалось выполнить без всяких затруднений. Проект конституции, принятый без возражений, предоставлял избирательное право корпорации из ста лиц, разделенных на три коллегии: представителей науки, торговли и земельной собственности, которым предстояло соперничать друг с другом. Власть законодательная вверялась четырем собраниям; из них два, консульта и цензура, наблюдали — одно за внешними делами, другое за действием конституции, а два других собрания — совет и законодательный корпус — вотировали законы, не обсуждая их. Ни одно из этих собраний не было достаточно могущественным, чтобы иметь действительное влияние; президент, избираемый на десять лет, облеченный законодательной инициативой и правом назначения должностных лиц, ведущий все дипломатические переговоры, обладал почти неограниченной властью.