Виллелю ничего больше не оставалось, как уйти в отставку. Однако весь декабрь прошел в бесплодных переговорах, имевших прежде всего целью позволить Виллелю остаться во главе измененного министерства. Но когда все комбинации провалились, Карл X одно время стал думать о Полиньяке, бывшем тогда посланником в Лондоне. Но затем, по совету Шаброля, которому он тоже поручил было составить кабинет, Карл X 4 января 1828 года решился доверить портфель министра внутренних дел Мартиньяку, которого он поставил одновременно и во главе министерства. Товарищами Мартиньяка по кабинету были: Ла Ферронэ — министр иностранных дел, Порталис — юстиции, Руа — финансов, де Ко — военный министр, Шаброль — морской, Сен-Крик — министр торговли; в министерстве церковных дел, из которого было выделено народное просвещение, остался Фрейсину; Виллель, Корбьер, Пейронне и Клермон-Тоннер были произведены в пэры.
Министерство Виллеля было министерством непрерывных капитуляций перед требованиями крайней правой. Чувствуя всю опасность крайностей этой партии, Виллель иногда проявлял попытки к сопротивлению, но затем снова поддавался им и уступал, ничего при этом не выигрывая в глазах крайних роялистов, которые помнили только о его противодействии. О нем говорили, что он всегда па год отстает от авангарда контрреволюции, и по тому, что он отвергал в данном году, можно было судить о том, что он будет защищать в следующем. Таким образом, он оттолкнул от себя и тех, кого пугали новые законы, и тех, кто их ему навязал. Он не руководил, а позволял собою руководить, но при этом якобы сопротивляясь. Политическим результатом его пребывания у власти была всеобщая смута в стране, распавшейся на враждебные лагери, сильное возбуждение религиозных страстей и падение престижа самого короля в общественном мнении. Но Виллелю следует отдать справедливость в том смысле, что его финансовая политика была замечательна: он старался установить повсюду порядок и экономию, и материальное благосостояние Франции при нем значительно повысилось. Наконец, в сношениях с иностранными государствами он всегда умел говорить веским и решительным тоном, приличествующим достоинству великого народа.
ГЛАВА IV. РОССИЯ. ВНУТРЕННЯЯ ИСТОРИЯ АЛЕКСАНДР И НИКОЛАЙ. 1815–1847
Прежде чем продолжать историю революций Восточной Европы этого периода, следует охарактеризовать один из наиболее могущественных факторов этих драматических событий, показать, что представляла собою в эту эпоху Российская империя. Посмотрим, чем была Россия в последние годы царствования Александра I и в первые годы царствования Николая I….
Мистицизм Александра. Мы видели, каким событием было омрачено начало царствования Александра I[37]. С того времени поверхностная, но тонкая и сложная натура Александра находилась под неотступным впечатлением скорбного и трагического воспоминания, и никогда не покидавшее его религиозное чувство все больше и больше окрашивалось меланхолией и тоской. Гибель Москвы, спасение России и ее торжество придали этому религиозному чувству новые силы и новое направление. Как можно было не сделаться верующим после «чуда 1812 года»? Возвышение России после стольких бедствий, ее военные успехи и последовавшая за ними мировая слава — разве все это не было делом рук «провидения»? Но религиозное чувство царя, одновременно экзальтированное и утонченное, находило мало удовлетворения в русском православном культе, состоявшем почти исключительно из обрядов, в культе, лишенном влияния на внутренний мир человека и не испытавшем на себе живительного действия религиозных кризисов Запада[38]. Множество русских людей этой эпохи томилось той же скорбью, что и император. Они стремились разбить узкие рамки национальной религии и вне их искали согревающего тепла и жизни. Одни возвращались к старым ересям, к расколу, не подвергавшемуся больше преследованию властей; другие давали себя соблазнить тайнам масонства, число лож которого в империи непрерывно возрастало. Некоторые, как, например, семейства Голицыных и Гагариных, стремились обрести свое моральное возрождение в католицизме. А изгнанные из Петербурга в 1816 году, но терпимые в империи до 1820 года иезуиты занимались обращением мятущихся в новую веру. Еще большее количество людей искало морального возрождения в протестантизме, плодотворном в своей свободе и в своем разнообразии, и для них библия, которую до тех пор мало читали как русские, так и французы, являлась как бы чудесным откровением. Повсюду возникали библейские общества, большею частью английского происхождения: в Петербурге было учреждено отделение Лондонского британского и иностранного библейского общества. Оно получило разрешение переводить библию на все неславянские языки империи, тогда как право перевода на русский язык оставалось за святейшим Синодом. Скоро образовалось Русское библейское общество, и даже в Черкасске появилось библейское общество казаков. Россия словно была обуреваема жаждой познания неизвестного, и эту эпоху можно считать началом того великого движения умов, которое в наши дни привело к Толстому и толстовству[39].
Александр I, чувствительный и почти женственный по натуре, увлекся этим движением, резко отличаясь в этом смысле от своих братьев Константина и Николая, которых вполне удовлетворяла государственная религия, являвшаяся прочной опорой государственного строя и военной дисциплины. Выло известно, что царь давал аудиенцию депутации квакеров, молился и плакал вместе с ними, целовал руки их старейшине Аллену. Впрочем, «свет» ловили отовсюду, откуда бы он ни шел, и министр просвещения Голицын принимал в Зимнем дворце Татаринову, главу секты хлыстов, и присутствовал при их священной пляске, в то время как царь в письме к одному отцу семейства ручался, что во всем этом нет ничего «противного религии».
В эту эпоху в Европе процветало целое поколение женщин, проникнутых религией и бывших в то же время интриганками, жаждущими влияния. Они смело обращались к сильным мира сего, так как говорили от имени бога и с библией в руках. Все эти проповедницы, обращавшие ищущих в истинную веру, становившиеся при случае просительницами и имевшие одну общую черту — ненависть к Наполеону, образовали после уничтожения Великой армии нечто вроде Армии спасения. Самой знаменитой из них была Юлия Фитингоф, разведенная жена барона Крюднера. После весьма светской жизни она вдруг сделалась набожной и мистически настроенной. С 1812 года она предсказывала падение «черного ангела», т. е. Наполеона, и наступление эры мира и всеобщего счастья под покровительством «белого ангела», т. е. Александра. Она предрекала также обновление мира через Священный союз царей и торжество евангелия в братстве народов. Ее письма попали в руки Александру, который их жадно прочитал и разрешил пророчице писать непосредственно ему самому. После первого падения Наполеона Крюднер предсказала возвращение его с острова Эльбы и новое кровопролитие, за которым последует всеобщий мир. Когда это ее предсказание почти целиком оправдалось, она в Гейльбронне в июне 1815 года удостоилась чести быть представленной царю. После этого Крюднер виделась с Александром довольно часто, сделала его главной приманкой своего салона и приобрела большое влияние на царя и его приближенных. Она, можно сказать, продиктовала ему знаменитый акт Священного союза (26 сентября 1815 г.)[40]. Крюднер присутствовала также на большом смотру в равнине Вертю и затем приветствовала царя речью, прославляя его величие и то, что он «осмелился во главе своей армии открыто исповедывать спасителя, благословившего его, и бога, который создал его примером всему миру». Приближенных Александра стало беспокоить влияние, которым пользовалась баронесса. Прусский король говорил, что «она обладает всеми небесными дарами, кроме здравого смысла». Александр, боясь, наконец, оказаться смешным, сперва перестал с ней видеться, затем отказался полутать от нее длинные послания, обильно снабженные выдержками из библии и евангелия; потом запретил ей проповедывать в пределах его владений[41] и, наконец, в 1818 году выслал ее из Петербурга[42], поступив с нею, между прочим, так, как он всегда поступал с людьми, которыми больше всего увлекался.
Новая эволюция в настроении Александра. Возврат к деспотизму. 1815 год был как бы апогеем славы Александра. Он представлялся не только победителем победителей, но и как бы всемирным освободителем. Он был единственным «либералом» среди коалиционных государей. Казалось, что ему одному Германия, Италия и Нидерланды обязаны своим освобождением, Швейцария — своей автономией, Сербия — своим спасением, а Франция — своей хартией. Он реформировал Польшу и дал ей конституцию. Он помышлял также о том, чтобы дать конституцию России. Даже негры находили в нем защитника: он был решительным аболиционистом. В своих собственных владениях он освободил крестьян Эстляндии (в 1816 г.), Курляндии (в 1817 г.) и Лифляндии (в 1819 г.).
Но этой его любви к свободе после 1815 года суждено было продержаться не дольше, чем после 1801 г. На европейских конгрессах, где он играл роль царя царей, обнаруживается от конгресса к конгрессу ослабление его либерализма[43]. В1818 году в Ахене он выступает за эвакуацию французской территории и за либеральную ориентацию политики Людовика XVIII; еще в Карлсбаде он избегает слишком компрометировать себя немецкой реакцией. Но в Троппау, Лайбахе и Вероне он уже проявляет себя врагом либеральных стремлений итальянцев, испанцев, греков. Он уже борется против своего польского парламента и поддерживает во Франции реакционный кабинет своего друга герцога Ришелье. Два факта если не вызвали, то по меньшей мере ускорили эту прискорбную эволюцию. В 1819 году это было убийство царского агента Коцебу, о котором речь будет ниже, и в 1820 году так называемый бунт Семеновского полка, одного из гвардейских полков. Командиром этого полка был настоящий зверь, по фамилии Шварц; Шварц собственноручно бил солдат палкой, дергал их за усы, плевал им в лицо; ни один парад не проходил без палочных ударов. Храбрые солдаты, герои стольких битв, привыкли со стороны своих русских начальников к лучшему обращению, чем обращение этого «проклятого немца». И вот однажды роты Семеновского полка отказались идти на парад. Полковник Шварц, чувствуя себя виновным в этом и боясь ответственности, не посмел ничего предпринять для восстановления порядка. Он спрятался. Этим бунт и ограничился[44]. Царь находился в то время в Троппау. Меттерних, узнавший, повидимому, эту новость раньше самого царя, извлек из нее большую пользу, заставив Александра отказаться от либеральных намерений.
С этого момента в России волею царя началась новая эра, выразившаяся в репрессиях, совершенно не соответствовавших преступлениям. Военный суд приговорил зачинщиков «бунта» в Семеновском полку к повешению, а полковнику Шварцу постановил отрубить голову. Но если Шварц был признан настолько виновным, то разве не заслуживали солдаты, которых он тиранил, некоторого снисхождения?[45] Под предлогом смягчения приговора царь сделал его еще более жестоким: восемь солдат были прогнаны шесть раз сквозь строй через тысячу человек, затем сосланы в сибирские рудники; другие были расформированы по гарнизонам восточноевропейской части России или Сибири. От славного Семеновского полка осталось одно только имя. Он был целиком заново сформирован[46].