Реакция. Аракчеев и «обскуранты». Впрочем, Александру казалось, что он имеет основания жаловаться на всеобщую неблагодарность: на неблагодарность со стороны как народов, так и царей, на неблагодарность, проявляемую как либеральной Францией, так и Францией Людовика XVIII, на неблагодарность Германии, Италии, Польши и даже самой России, поскольку произошел мятеж Семеновского полка. Человеком, который явился выразителем этой обиды Александра на род человеческий, человеком, давшим свое имя эпохе беспощадной реакции — аракчеевщине, был Аракчеев. Он затмил даже своих помощников — князя Александра Голицына, министра народного просвещения, и фанатичного Серафима, архиепископа Новгородского и Петербургского.
Алексей Аракчеев был одновременно самым верным и самым грубым проводником деспотизма Павла I. Достигнув чина полковника, затем генерала, он был грозой армии из-за своей мелочности по отношению к разным служебным деталям и жестоких взысканий за малейшие упущения, причем дело доходило до того, что он давал пощечины офицерам и немилосердно бил солдат. В 1799 году Палену удалось его удалить. Павел I вернул его слишком поздно для себя, не сумев этим предотвратить катастрофу 12 марта 1801 года. Искренняя и шумная печаль Аракчеева при известии о цареубийстве, портрет царя Александра, который он всегда носил на груди, привлекли к нему неожиданно благосклонность Александра I. Аракчеев был восстановлен во всех своих званиях и должностях, достиг высших чинов и в 1812 году был назначен военным министром.
Аракчеев изобрел для русских солдат и крестьян новый бич в виде военных поселений[47]. В деревнях целого ряда уездов Аракчеев поселил солдат; если они еще не были женаты, их заставляли жениться на дочерях крестьян, и сыновья от этих браков обречены были стать солдатами. И солдаты и крестьяне были подчинены одному и тому же военному распорядку. Аракчеев считал эту систему великолепной: солдат поможет крестьянину в полевых работах, сыновья крестьян станут солдатами. В сельском хозяйстве не будет недостатка в рабочих руках, у армии — в рекрутах. Казна при этом только выиграет, потому что будут налицо хорошие полки, которые почти ничего не будут стоить. Аракчеев считал, что он вводит в усовершенствованном виде австрийскую систему «военных границ». Но медаль имела и свою оборотную сторону. Русские крестьяне, которые были так привязаны к своим старым привычкам, страдали от этих поселений, от слишком тесной жизни с военными поселенцами, от принуждения отдавать за них своих дочерей, от того, что они должны были растить своих сыновей для военной службы и что самим им приходилось переносить двойное рабство: крепостное право и военный режим.
Согласно указу 26 апреля 1817 года в окрестностях озера Ильменя был размещен первый полк; к 1822 году здесь была уже поселена целая дивизия; вскоре численность военных поселений достигла 60 000 солдат и 30 000 лошадей, причем содержание всего этого войска целиком легло на плечи 400 ООО крестьян. «Военные поселения» были распространены на Новгородскую, Харьковскую и Екатеринославскую губернии. Вспыхнули восстания, которые были жестоко подавлены. Но военным поселениям не суждено было пережить эпоху, когда Аракчеев был еще в фаворе[48].
Под влиянием архиепископа Серафима и министра Голицына реакция принимает другой характер: она направляется уже не против солдат и крестьян, а против науки и литературы, она получает название обскурантизма.
Голицын сперва был назначен генеральным прокурором святейшего Синода, что его очень удивило, так как он сам признается, что был человеком рассеянным, светским и ленивым. «Рассеянная жизнь, придворные привычки, мой веселый характер — все это мне казалось несовместимым с такими серьезными занятиями». Принадлежа к «нечестивой школе XVIII века», Голицын раньше «ни во что не верил». Но еще более серьезным недостатком его было то, что он совершенно не обладал ни постоянством, ни твердым характером. Сделавшись министром культов и народного просвещения, он стал подготовлять свое «обращение». Он запретил издания мистиков, вроде Сионского вестника, издатель которого, Лабзин, был выслан в Симбирскую губернию (1822), запретил секты хлыстов, придирался к «раскольникам». Духовенство не верило в искренность его обращения, и в 1824. году Серафим с помощью Аракчеева добился отставки Голицына, который был заменен адмиралом Шишковым. В церкви раздались песни ликования, и архимандрит Фотий писал: «Безбожие уничтожено, богохульствующая армия дьявола побеждена, ересь и раскол приведены к молчанию, все общества, враждебные богу, сокрушены. Мы имеем министром только нашего спасителя Иисуса Христа, во славу бога отца. Аминь!»
В это время скончался Александр. Аракчеев, опасаясь, что восшествие на престол Николая может повлечь за собой общую амнистию, осмелился ускорить казни. Это стало причиной его опалы. Он получил приказ отправиться путешествовать за границу, был смещен со всех должностей и принужден в конце концов проживать только в своих имениях. Он прожил там до 1834 года, предавшись благочестию, занятый делами благотворительности, и умер, устремив глаза на портрет Александра I, льстя себя надеждой встретить его на небе… Таким образом, варварство, не тронувшее Александра, возмутило Николая, который и избавил Россию от этого бича[49].
Но в сущности Голицын уже предвосхитил дело Шишкова. Его управление университетами было настолько реакционно, что, по донесениям полиции от 1818 и 1819 годов, его обвиняли в том, что он превратно понимает «благожелательные намерения государя», распространяя «суровые принципы христианства на абстрактные науки, не имеющие влияния на веру», и в том, что он наметил план воспитания, «который находится в противоречии с цивилизацией XIX века». Голицыным была начата и почти закончена «чистка» русских университетов.
Попечителем Казанского университета был Магницкий, старый друг Сперанского, отказавшийся от своих прежних французских идей. Он поставил себе целью организовать преподавание, «соответствующее принципам акта Священного союза». Магницкий изгнал из университета одиннадцать профессоров, вычеркнул из списка почетных членов «цареубийцу» Грегуара, исключил из библиотеки в числе других подозрительных книг Право мира и войны Гроция, запретил преподавать геологическое учение Вюффона, так же как и астрономическое учение Коперника, Галилея и Ньютона, предписал, чтобы на «академических (университетских) актах» доклады по минералогии и другие перемежались с молитвами и церковными песнопениями. Профессор литературы должен был доказывать литературное превосходство библии над всеми светскими авторами; профессор истории — предлагать в качестве образца Всеобщую историю архиепископа Боссюэ; профессор философии — поучать, что научные истины носят случайный (относительный) характер и что единственная абсолютная истина основывается на откровении, данном Христом; профессор политической экономии — твердить о добродетелях, которые «превращают блага материальные в блага духовные». Ввиду того что медицина должна была стать насквозь христианской, вскрытия как святотатство по отношению к умершим были с этого момента запрещены, и анатомическое препарирование перенесено на кладбища. Ректор Никольский в своем курсе математики трактовал треугольник как символ троицы.
Из Харьковского университета изгнали двух профессоров. Самым любопытным был случай с четырьмя профессорами Петербургского университета: профессором философии Галичем, профессором статистики Арсеньевым, профессором политических наук Германом и профессором всеобщей истории Раупахом. Первый был обвинен в том, что преподавал философию Шеллинга, а три других в том, что они воспроизводили теории Шлецера, протеже Екатерины II. Шлецера при этом обвиняли в «робеспьеризме» и «маратизме». Попечитель Рунич вел расследование на основании записей или высказываний учащихся. Министр Голицын не осмелился указать царю, как нелепо такое расследование, и четыре профессора были уволены со службы; более того — они оставались под угрозой уголовного обвинения, которое затянулось до 1827 года.