При выходе в отставку графа Андраши, замененного австрийцем, было установлено, что впредь на пост одного из общих министров будет назначаться венгр, и вскоре общим министром финансов был сделан Слави. Роль министра финансов, бывшего до тех пор простым казначеем, приобрела важное значение после оккупации Боснии и Герцеговины, так как управление этими двумя провинциями было поручено министру финансов под контролем обоих правительств. Слави был мало подготовлен к своей задаче и, как, впрочем, и его подчиненные, плохо осведомлен о бытовых и экономических условиях оккупированных провинций. При нем вспыхнул ряд восстаний, и положение сделалось вскоре столь же серьезным, как в 1879 году. Назначение Каллая (июнь 1882 г.) знаменовало поворот в политике. Новый министр знал славяно-турецкий Восток и говорил на нескольких восточных языках. Он устранил основную ошибку прежней администрации, которая, по неспособности австрийских чиновников считаться с обстоятельствами, правила, опираясь на католическое меньшинство населения (200 000 католиков при 700 000 православных и 500 000 мусульман). С самого начала Каллай успокоил большинство населения тем, что назначил помощником наместника оккупированных провинций барона Нико-лича, венгра сербского происхождения и православной веры. Приобретя благодаря этому мероприятию симпатии жителей, Каллай издал (август 1882 г.) указ, по которому управление Боснией и Герцеговиной преобразовывалось по образцу прежней турецкой администрации: гражданское управление и военное командование теперь были тесно связаны; тем самым был положен конец раздроблению власти и влияния между различными ведомствами. Новый режим вернул оккупированным провинциям спокойствие и способствовал быстрому экономическому их развитию. Монархия даже не считала нужным делать вид, что намерена когда-либо отказаться от оккупации: она с каждым годом все более бесцеремонно и прочно устраивалась на правах полной хозяйки. В 1882 году, несмотря на суверенитет Турции, в Боснии и Герцеговине была введена воинская повинность, и рекруты, бывшие формально турецкими подданными, должны были присягать императору и королю[95].

Коалиция. Граф Гогенварт — закулисный руководитель министерства Тааффе — и либеральная левая непрестанно боролись друг с другом, тайно и явно, в продолжение четырнадцати лет. Но, охваченные общим гневом и страхом, они примирились в два дня. Польский клуб, всегда проявлявший угодливость, пополнил собой большинство, и было сформировано коалиционное парламентское министерство. Если бы император задался целью обратить парламентарный режим в посмешище, чтобы тем быстрее вернуться к внепартийному управлению, он не мог бы придумать ничего лучшего. Не имея возможности столковаться на какой-либо положительной программе, новоявленные союзники приняли программу отрицательную; они условились не поднимать ни одного из тех вопросов, по которым они были разных мнений; но не было ни одного вопроса, где они сходились бы во мнениях. Их связывал только страх: страх перед всяким новшеством и всяким народнвш движением, страх перед младочехами и страх перед избирательной реформой.

Эта реформа была опасным наследием, которое граф Тааффе оставил своим преемникам. Волей-неволей они должны были обещать в первых же строках своей программы «широкую реформу, которая, не нарушая представительства интересов, установленного действующей конституцией, и серьезно считаясь со своеобразнвши условиями различных королевств и провинций, значительно расширит избирательное право, распространяя его на классы, до сих пор им не пользовавшиеся, в частности — на рабочих, но сохранит за буржуазией и сельским населением то влияние, которым они пользовались до сих пор в политической жизни». Этот неудобопонятный жаргон, эти туманные и противоречивые обещания выдавали растерянность правительства. Система Шмерлинга не заслуживала исправления; ее следовало отмести целиком. Нетерпимая, несправедливая, узкая и мелочная с самого начала, она с течением времени, по мере политического и социального роста Австрии, все резче выявляла свои недостатки и наконец стала совершенно невыносимой. Как все цензитарные системы, она естественно привела к тому, что избирательное право вследствие постепенного устранения средних классов превратилось в монополию; с 1885 по 1891 год отношение числа избирателей к числу жителей понизилось в городах с 70 до 61 на тысячу, в сельских местностях — с 77 до 75. При всяком пересмотре избирательных списков число недовольных возрастало; самым опасным элементом среди них были рабочие, совершенно не пользовавшиеся правом голоса. Агитация за введение всеобщего избирательного права усилилась: все народные партии, немецкие националисты, венские демократы и, наконец, младочехи были охвачены ею и перенесли ее в парламент, а проект графа Тааффе дал ей официальную санкцию. Но коалиция и слушать не хотела о всеобщем избирательном праве. Либеральная левая рассматривала свои мандаты как свою собственность и отвергала всякую реформу, которая умалила бы ее влияние в парламенте. Для поляков всего важнее было сохранить единство польского представительства и не допускать в парламент независимых галицийских депутатов, которые дерзнули бы заявить с трибуны о насущных нуждах галицийских крестьян и рабочих и могли бы раскрыть перед западной Австрией закулисные стороны польской политики и администрации. Клерикалы согласны были на реформу при условии, что она распространится только на «средние» классы — на ремесленников и мелких торговцев. В этом затруднительном положении правительство и парламент сваливали друг на друга инициативу и ответственность; усилиями разных комиссий и подкомиссий был наконец выработан законопроект, по которому должна была быть учреждена пятая курия с 47 мандатами: 34—для налогоплательщиков, исключавшихся прежним цензом, 13 — для индустриальных рабочих. Коалиция распалась прежде, чем этот проект поступил на обсуждение парламента. Словаки требовали открытия при немецкой гимназии в штирийском городе Цилли параллельных классов с преподаванием на их языке. Граф Гоген — варт поддерживал это ходатайство, чтобы не лишиться голосов семи словаков, принадлежавших к его клубу. Но левая воспротивилась этому. По настоянию министра народного просвещения требуемый кредит был вотирован; тогда левая вышла из коалиции, и кабинет вынужден был подать в отставку. После промежутка в 3½ месяца, когда обязанности министров исполняли директора департаментов, император вернулся к системе коронных министерств, назначив председателем совета наместпика Галиции, графа Вадени (октябрь 1895 г.).

III. Соглашение возобновляется в последний раз (1896–1899)

Министерство Бадени. Избирательная реформа 1896 года. Чешско-немецкий конфликт. Старые партии постепенно сдавали свои позиции; даже между чехами и немцами намечались— правда, еще робкие — попытки сближения; общественное мнение впервые выступило в качестве политической силы. Никогда еще обстоятельства не складывались так благоприятно для того, чтобы упразднить старые, ставшие негодными установления и создать новую, более разумную систему. Но для этого нужен был настоящий государственный человек, с широкими, современными идеями, смелый и в то же время осторожный, способный понять нужды и чувства различных народностей, одаренный тем тактом, без которого невозможно было руководить ими; а между тем власть была вручена грубому жандарму, Подобно Далмации и Буковине, Галиция как по экономическому развитию, так и по культурному своему уровню стояла на последнем месте среди австрийских провинций. Здесь путем подкупа и насилия властвовала все могущая аристократическая клика; служба в такой провинции — плохая школа для будущего австрийского министра. Граф Бадени, коренной поляк, всю жизнь провел в Галиции. На всех должностях, которые он последовательно занимал, — помощника начальника округа, помощника наместника и, наконец, наместника, — Бадени неуклонно проводил обычную в Галиции систему управления «сахаром и хлыстом»: улещивания одних элементов населения и запугивания других. Его сторонники превозносили его за то, что он способствовал заключению соглашения между поляками и русинами; но его заслуга в этом деле сводилась к тому, что он подкупил часть русинских депутатов и терроризовал избирателей. Двору Бадени особенно угодил тем, что в 1893 и 1894 годах организовал шумные верноподданнические манифестации польского дворянства. С этого времени пост первого министра был к его услугам, и его назначение на этот пост замедлилось только по его собственному желанию. Он сумел подготовить себе почву в Вене искусной рекламой: официозные газеты восхваляли его энергию и мягкость, его консервативные склонности и либеральные воззрения, его уважение к правам национальностей и беззаветную преданность государству; они прибавляли, что императору предстоит в 1898 году праздновать пятидесятилетие со дня своего вступления на престол и что с новым министерством он хочет в последний раз попытаться управлять конституционно: если этот опыт не удастся, «высшие интересы» государства вступят в свои права, и Австрия снова сделается абсолютной монархией. Эти статьи являлись выражением все той же системы улещивания и запугивания. Сперва эта система, казалось, имела в Вене такой же успех, как и во Львове. Правда, ни одна партия не встретила министерство с полным доверием, но почти все они заранее выказали готовность отнестись к нему дружелюбно и уступчиво. Как настоящее коронное министерство, новый кабинет Бадени состоял из людей, принадлежавших к различным группам: тут были поляки, немцы-клерикалы, немцы-либералы, один примкнувший к чешской партии магнат — и ни одного депутата. В своей декларации министерство объявило, что кабинет, стоя над партиями, намерен руководить парламентом, а не подчиняться ему, обещало ограждать равенство всех национальностей перед законом, стремясь к трудному делу «примирения», и в то же время провозглашало историческое первенство немецкой культуры, т. е. выставило два несовместимых утверждения. Эти высокопарные, пустые и запутанные фразы могли провести лишь тех, кто во что бы то ни стало хотел верить новому кабинету.

Будучи призван управлять Австрией в самый критический момент новейшей ее истории, граф Бадени единственной своей задачей считал восстановление внутреннего мира. За этим должно было последовать заключение нового, на десять лет, соглашения с Венгрией, которое вступило бы в силу 1 января 1898 года. Таким образом удалось бы обеспечить пышное, ничем не омраченное празднование юбилея Франца-Иосифа. Но для восстановления внутреннего мира нужно было прежде всего покончить с неприятным вопросом об избирательной реформе.

18 февраля 1896 года Бадени представил свой проект, придав ему характер ультиматума, не допускающего изменений, и все партии волей-неволей приняли его. Это была уже не реформа, а показная, кое-как состряпанная переделка. К четырем существующим куриям прибавилась пятая; в нее вошли все австрийцы старше 24 лет, включая и тех привилегированных, которые уже обладали избирательным правом. Она насчитывала, таким образом, пять с половиной миллионов избирателей, для которых было отведено 72 новых места, что составляло 17 процентов общего числа мандатов; четыре прежних курии со своими 1 700 000 избирателей сохраняли своих 353 представителей, т. е. 83 процента общего числа депутатов; в частности 5000 крупных землевладельцев, по прежнему посылали 85 депутатов, что составляло 20 процентов. Эти цифры лучше всяких слов характеризуют «реформу» Бадени. Граф Тааффе хотел дать всеобщему избирательному праву подобающее место и уделить представителям народа наибольшее число парламентских мандатов. Граф Бадени отвел этим представителям небольшой уголок среди депутатов от привилегированных классов; возможно, что он считал это исчерпывающим решением вопроса. У Тааффе была политическая идея, а Бадени прибег к хитрой уловке — ни на что другое он никогда и не был способен.

Еще до новых выборов объединенная немецкая левая, бывшая до того времени наиболее многочисленной партией в парламенте, перестала существовать; депутаты от городов и сельского населения, подстрекаемые своими избирателями к энергичной оппозиции «польскому» правительству, отделились от крупных землевладельцев и крупных промышленников, по самой своей природе готовых угождать любому кабинету. Из этой последней группы в новый рейхсрат вошло 28 депутатов; из первых (т. е. из депутатов от городов и сельского населения), прозванных «немецкими прогрессистами», — 49, в общей сложности 77 депутатов вместо 110 депутатов прежней немецкой левой, заседавших в старой палате, и это несмотря на учреждение 72 новых мест. Немецкие националисты, именовавшие себя теперь народной партией, христианские социалисты (антисемиты-клерикалы) и немецкие клерикалы поделили между собой места, утраченные немецкой левой, и завоевали более трети новых мандатов. Младочехов в старой палате было 47, в новой их оказалось 60. Социалистическая фракция впервые вступила в парламент в числе 14 депутатов — немцев, чехов, поляков, — образовавших в австрийской палате первый интернациональный клуб. Несмотря на то, что палата распадалась на 24 группы, в ней было прочное славяно-клерикальное большинство. Но это большинство не располагало двумя третями голосов, необходимыми при решении конституционных вопросов; кроме того, его поддержку надо было покупать; наконец, оно не доверяло графу Бадени, как и он не доверял этому большинству и подозрительно относился к его требованиям. Особенно мешало Бадени прочно связаться с той или иной партией опасение вызвать ожесточенную оппозицию против соглашения с Венгрией; эта оппозиция повлекла бы за собой падение его министерства. Угрозой выйти в отставку он добился вмешательства императора, который снова публично выразил ему доверие. Тогда немецкие крупные землевладельцы, неизменно послушные указаниям свыше, «в интересах государства» обещали министерству свои голоса. Обеспечив себе таким образом 30 немецких голосов и обезоружив чехов указами от 6 апреля 1897 года, граф Бадени считал себя спасенным. Но указы, долженствовавшие предотвратить обструкцию чехов, вызвали обструкцию немцев. И эта обструкция продолжалась до мировой войны.

Этими указами предполагалось установить равноправие чешского и немецкого языков как в Чехии, так и в Моравии; с этой целью устанавливалась обязательность знания обоих языков для чиновников, служивших в этих провинциях. Чехи составляли большинство населения обеих территорий; поэтому являлось вполне справедливым, чтобы немецкий язык перестал быть там привилегированным языком. Но немцы выдвинули то формальное возражение, что этот вопрос может бвпъ разрешен только законодательным порядком, а не путем указов, и что великая нация не может ни подчиниться причудам плохо осведомленного или пристрастного правительства, ни признавать те уловки, к которым оно вынуждено прибегать; по существу же они возражали, что на карту поставлено самое существование их нации, так как изучение немецкого языка якобы является для чехов легким и плодотворным делом, тогда как для немцев сложно и бесполезно изучать чешский язык, — чрезвычайно трудный, не имеющий, как они утверждали, настоящей литературы, — язык, на котором говорит всего лишь несколько миллионов человек; поэтому чехи еще в большем количестве, чем до сих пор, заполнят ряды чиновников, и администрация еще больше прежнего сделается орудием чешской национальной пропаганды. За исключением нескольких ярых тевтономанов, представители немецкого населения теперь не требовали монополии, которая уже стала невозможной; они настаивали только на том, чтобы государство вместо теорий и отвлеченных фраз руководилось реальными практическими потребностями. Чехия — утверждали они — состоит из трех территорий: чисто немецкой, чисто чешской и смешанной; с этими географическими условиями и должно быть сообразовано законодательство о языках. Но для чехов Чехия — единое и неделимое королевство; в каждой деревне этого «королевства» каждый чех должен быть выслушан и судим на своем родном языке. Граф Бадени счел возможным разрубить гордиев узел. Ввиду того, что указы 1880 и 1886 годов вызвали одно лишь словесное, академическое противодействие, он думал, что с указами 1897 года произойдет то же самое, т. е. что после того, как удар будет нанесен, чехи, овладев ставкой игры, легко добьются ценой нескольких частичных уступок установления в Чехии того мира, которого не удалось достичь немецким либералам и аристократии. Бадени забыл, что система Тааффе сделала массы более радикальными и что рейхсрат 1897 года, где заседали и депутаты, избранные всеобщей подачей голосов, не похож на прежний. В 1880 и в 1886 годах депутаты приняли указы без серьезного сопротивления; в 1897 году избиратели потребовали от них обструкции.

Со времени издания этих указов австрийская конституция перестала действовать. Каждое новое министерство созывало парламент в надежде добиться от него утверждения соглашения с Венгрией, так как двор упрямо настаивал на этом, и каждый раз распускало его, испугавшись шумных сцен и скандалов, которыми ознаменоввталась каждая сессия. Пораженный результатом своей политики, граф Бадени вздумал сыграть роль посредника между чехами и немцами, но его не захотели выслушать; тогда, зная, что его ждет немилость, если он не проведет соглашения, он попытался с помощью славяно-клерикального бюро палаты произвести парламентский переворот. В регламент палаты были неожиданно внесены статьи о закрытии прений, о временном исключении депутатов и о предоставлении председателю права вызывать полицию; председатель Абрагамович, поляк, объявил, что эти изменения приняты единогласно: и в самом деле, все депутаты вскочили со своих мест, но потому, что все они ожесточенно спорили и бранились между собой. Социалисты бросились на трибуну и прогнали бюро; между разными группами депутатов началось настоящее побоище, и президент вызвал полицию. Когда полицейские агенты набросились на депутатов, вмешался народ, и Вена была на волоске от революции. Император поспешно прибыл из летней резиденции и немедленно принял отставку графа Бадени (декабрь 1897 г.).