– Разумеется! – сказала она. – И еще вот что: если опекун очень надоест мне, я имею право избавиться от него, выплатив Гедвиге Мейнерт, которая со смерти Ридинга нашла приют в доме пастора, тридцать тысяч неустойки. И сама могу избрать для себя нового опекуна!… Как видно, кузен Ридинг имел высокое представление о хозяйственно-агрономическим таланте своего любимца, если заранее рассчитал, сколько тысяч потеряла бы фрейлейн Мейнерт при его приемнике.
– Да, это со стороны покойного немалая похвала для его воспитанника! – заметил дядя Рихард. – Только меня удивляет, что он согласился работать там, где его только терпят, когда мог бы найти для себя кое-что получше!
– О, он этого сам никогда не сделает! – воскликнула Полина. – Он так и заявил мне, что не оставит свое место, дав слово покойному не отступать от его воли!… И еще при этом он имел дерзость обратиться ко мне с просьбой, не отягощать его в исполнении службы, которую выполняет только ради „честного слова“! Как вам это нравится, дядюшка?
– Чудные дела творятся на белом свете, – заметил собеседник. – Но меня удивляет одно: раз ты уверяешь, что жажда наживы и грубый эгоизм являются признаками яркого выражения мещанства, то кто мешает тебе выплатить неустойку?… Тогда ты могла бы отпустить этого опекуна, который так неприятен тебе!
Полина смутилась.
– Видишь ли, дядюшка, я потому не делаю этого, что у меня нет никого, кто бы, согласно завещанию, мог сделаться моим опекуном! Кроме того, не отпуская опекуна, – нерешительно прибавила она, – мне кажется, что этим я уважаю волю и память покойного!
– Мистицизм смущает?
– Вовсе нет! – возразила Полина. – Да и об этом надо подумать, если у меня нет жениха или мужа, кто же может стать моим опекуном? Отец устанет, а вы, дядя…
– Я тоже устранен по причине глубокой личной неприязни, которую питал ко мне покойник…
– Вот как? Я этого не знала… А к отцу кузен тоже питал неприязнь?