Барон Рихард, отгадавший содержание разговора молодых людей, поспешил к ним присоединиться, начав разговор о чем-то отвлеченном.
Сусанна тоже приняла участие, и когда разговор сделался общим, Рихард, завязавший его, незаметно удалился под руку со своей любимицей.
Он видел, что Полина еле сдерживается от рыданий, но шел рядом с нею молча. Он не любил навязываться на откровенность: она должна быть признаком истинного расположения.
Общество вскоре достигло прелестной долины, расположенной около флигеля пастора. Узкие тропинки спускались террасами от флигеля, хребет горы был покрыт зеленевшим, как бархат, гладким английским мхом, на котором кое-где еще были поздние осенние цветы.
Полина, давно отставшая от общества, в безотчетном страхе остановилась совсем и прижалась к дядюшке Рихарду.
Молодая девушка увидела полускрытого ветвями березы Ганса Геллига, разговаривавшего серьезным тоном с Гедвигой, опустившей голову.
– Я не могу послушаться тебя, Ганс! – страстно проговорила она, и в голосе ее звучали слезы. – Вера моя тверда, и немыслимо, чтобы сердце могло так ошибиться!…
– И все же оно ошибается!… Оно обманывает тебя, питая тебя надеждой и мечтами! Но что будет, когда ты убедишься, что верила в химеры?
– Когда вера моя погибнет, мне останется прощение! – мягко произнесла она. – О, не будь жесток ко мне, оставь мне мою любовь. Она делает меня счастливой! – молила она кротким голосом.
– Милое, доброе дитя, – растроганно ответил Ганс, – иди своей дорогой и да хранит тебя Бог!