Тягостное молчание, воцарившееся после ухода Геллига, нарушил полковник:
– Молодец Полина, что избавила нас от этого грубияна! – воскликнул он.
– Желаю, чтобы ей не пришлось каяться в совершенной глупости! – заметил барон Рихард, нахмурив брови.
А Полине и так уже было не по себе…
Ей было тяжело сознавать, что страшное слово вырвалось у нее, и грустно, что она не могла взять его назад.
– Каяться, – фыркнул полковник. – Люди, не знающие тебя, Рихард, могут подумать, видя твое баснословное предпочтение этой деревенщине, что у тебя одни вкусы с ним! И одинаковые воззрения.
Барон выпрямился во весь рост.
– Надеюсь, – сказал он вызывающим тоном, – что никто, близко знающий меня или нет, не заподозрит, что у меня на чужую собственность существуют иные воззрения, чем у этого человека!
– О, дядя Рихард, какой жестокий упрек! – вскричала Полина, побледнев.
– Ты почувствовала это? Я рад, так как этот упрек предназначался тебе! Они – мужчины, и мне нечего с ними спорить! – заметил барон Рихард и с горечью прибавил: – Нечего сказать, хорошая слава пойдет про владелицу Геллерсгейма, что она угощает своих гостей чужой собственностью и что здесь при покупке лошадей надо быть очень осторожным.