– Не сводите меня с ума, не говорите так! – воскликнул барон, вскакивая. – Я пережил мысль о ее вине, но о невинности нет! Да этого и не может быть! Если она отказалась от всяких объяснений – разве это не виновность ее?
– Причина всему: мещанская кровь!… Вы кинули ей эти слова, как приговор, как знак глубочайшего презрения!… А для меня лично, это – символ чистоты и честности!
Барон снова сел и, слушая молодого человека, все ниже и ниже склонял голову, словно под гнетом тайной горести.
– Жену из своего сословия вы бы не сочли способной на такое преступление, – продолжал Геллиг, – а огромная любовь жены, жены по вашему выбору, не могла спасти ее от подозрения и осуждения, потому что в жилах ее текла не дворянская кровь!
– Все это я слышал от вас, но мне странно одно: почему Леонора не пыталась исправить дело кротостью и лаской, а выказала гордость и озлобление?… Вы видели, как я склонил голову из уважения к вам, так неужели молодая жена не смогла бы обезоружить любовью мое высокомерие?
– Но вы снимаете с нее обвинение? – спросил Геллиг, замирая от ожидания ответа.
Барон покачал головой.
– Нет, – сказал он печально, но решительно, – я отдал честь мещанству: я научился отделять личность от сословия – и только!
– Все напрасно, – тихо прошептал Ганс, простонав, – один Бог может оправдать ее.
– Если вы не хотите у меня жить, – продолжал барон после долгого молчания, – то располагайте моей шкатулкой, если будете в затруднении при внезапном выезде!