– Если господин Геллиг вспомнит, как несчастен подобный мезальянс был в его собственном семействе, он не даст согласия на этот брак. Блеск дворянства и придворной жизни ослепляет молодых девушек, – пылко возражала придворная дама, – но ваша тетка, Леонора Геллиг, узнавшая на опыте, как мало дает счастья эта сфера людям из мещанской среды, могла бы многое порассказать.
Геллиг пожал плечами.
– Я здесь – пристрастный судья: я не люблю дворянства! – сказал он. – Но любовь сильнее рассудка! Впрочем, на эту тему лучше всех может дать ответ сам барон Рихард!
– Причину несчастья моего брака я выводил не из различия сословий! – твердо заявил барон. – Она лежала глубже: в нас самих! Да и к чему теперь говорить об этом? Все уже в прошлом! – с грустью прибавил он.
– Нет, дорогой барон, – сказал Геллиг, с глубоким волнением в голосе, – и я еще должен передать вам предсмертное признание умирающей!
Рихард, заметив в глазах невестки луч торжества, хотел остановить Геллига.
– Нет, нет, не говорите ничего! – поспешно проговорил он. – Она теперь стоит перед престолом Всевышнего, и мы не имеем права судить ее поступки!
– Но должны принять ее раскаяние! – заметила обер-гофмейстерина. – Итак, госпожа Геллиг признала себя виновной?
– Да, и с совершенно спокойным сердцем, – ответил Геллиг с многозначительным взглядом.
Голова барона тяжело опустилась на руку: 20 лет он носил убеждение в виновности жены, но теперь ему было так же тяжело выслушивать ее признание, как и тогда, когда у него явилось первое подозрение.