– Так она взяла деньги, бедная женщина? – спросила фон Блендорф, напрасно стараясь придать своему голосу сострадание.
– Нет, к деньгам она не прикасалась! – твердо ответил Геллиг, возвысив голос. – Ее признание касается совершенно другого факта.
– Боже мой, какого же? – со стоном вырвалось у барона Рихарда.
– Несчастная женщина, будучи невиновна в преступлении, в котором ее обвиняли, все же обманывала вас долгие-долгие годы!… Но я расскажу вам эту историю так, как мне рассказывала она сама! – сказал Геллиг, обращаясь к барону Рихарду.
14.
– Когда она стояла перед вами на коленях, призывая Бога и людей в свидетели своей невиновности, вы не захотели даже ее слушать!… Вы пожали плечами, выразив мысль, что кто способен сломать чужую печать, тот может присвоить и чужие деньги!… – сказал Ганс с невыразимой горечью.
Барон Рихард не смел поднять глаз…
– „Но я виню не тебя, а себя! – вскричали вы тогда, барон. – Я должен был бы знать, что такое мещанская кровь!“ Потом вы ушли, и она больше не встречалась с вами, но ваши слова и особенно тон, каким они были сказаны, всю жизнь звучали в ее ушах!… И вы были так несправедливы!… Дворянин фон Паттенбург, обокравший чужую кассу, нашел в вашем сердце тысячу смягчающих обстоятельств, и общество называло его проступок несчастьем. Но женщину втоптали в грязь по одному только подозрению и…
– Не мучьте меня, Геллиг, молю вас! – вскричал барон со слезами на глазах. – Я согрешил в припадке безумного высокомерия, в котором сотни раз раскаялся!
– Когда вы втоптали в грязь свою жену, – продолжал Геллиг, – и несчастная не знала, стоит ли дальше жить, Бог послал ей то, чего она пламенно, но тщетно вымаливала себе почти пять лет! Она почувствовала, что скоро станет матерью!