Стивен села и поглядела на Библию, лежавшую на столе и все еще раскрытую.
— Да, — кисло сказал Вильямс, как будто она задала вопрос, — вот теперь только и дела у меня, что читать про этих небесных коней. Хорош конец для такого, как я! А ведь я был на службе у сэра Филипа Гордона, под которым ходили самые лучшие лошади, что ни есть в этом графстве, да и во всех прочих графствах! И не верю я в этих коней, у которых головы как у львов, и которые дышат огнем и серой — все это против природы. Кто бы ни написал это Откровение, в конюшне он, видно, ни разу не бывал. Да и вообще я в небесных коней не верю — не будет на небе никаких коней; и ничего хорошего там не будет, судя по тому, что тут написано.
— Удивляюсь я на тебя, Артур: так непочтительно говорить о такой книге! — серьезно упрекнула его жена.
— Ну, по части лошадей это уж точно не циклопедия, — ухмыльнулся Вильямс.
Стивен смотрела то на одного, то на другого. Они были старыми, очень старыми, они быстро близились к своему концу. Совсем скоро их круг замкнется, и тогда Вильямс сможет сам прочитать лекцию апостолу Иоанну насчет этих небесных коней.
Миссис Вильямс глянула на нее с извиняющимся видом:
— Простите вы ему, мисс Стивен, он совсем уже как ребенок стал. Ничего хорошего он в Библии не читает, а только про колесницы там разные и тому подобное. Про лошадей — вот это он читает, а потом еще и не верит, страх один! — но она смотрела на своего супруга материнским взглядом, нежным и терпеливым.
И Стивен, видя, как они сидят вместе, могла представить их такими, какими они были когда-то, в безмятежные дни их юной пылкости. Ей казалось, что она взглянула сквозь многолетнюю пыль, и увидела очертания той девушки, что медленно шла по тропинке, когда за ней ухаживал молодой Вильямс. И, глядя на Вильямса, стоявшего перед ней, дрожащего и согбенного, она видела очертания молодого человека, такого решительного и симпатичного, склонявшего голову набок, когда он шел по этой тропинке, шептался и целовался с девушкой. И потому, что они были стары, но не были разделены, сердце ее болело; не за них, а скорее за саму себя. Ее юность казалась такой заржавелой в сравнении с их почтенным возрастом, ибо они были неразделимы.
Стивен сказала:
— Пусть он сядет, я не хочу, чтобы он стоял, — она поднялась и подставила ему свой стул.