- Мальчонко! А мальчонко! Што воешь-то? Али поможешь горю?
- Вот ты, собака, николды крестом образины не перекрестишь.
- Сам хорош, сволочь! - говорили с разных сторон арестанты.
- И как вам, братцы, не стыдно! Али у вас совести ни на грош нету-ка? И из-за чего вы это крик-то подняли, бесстыжие люди, прости господи? - говорил кто-то далеко от Панфила.
- Молчи!
- Где у вас, у мерзавцев, бог-то? Еретики вы проклятые!
В каморе настала тишина. В это время Панфил уже не плакал, а усердно молился, прося бога и богородицу избавить его от великой напасти. Ему было теперь легче.
Раздался продолжительный звонок по коридору. Арестанты уже разговаривали. Разговоры вертелись около острожной жизни и воспоминаний прошлого, и все это приправлялось хохотом, остротами, руганью, со всех сторон, так что говорили почти все разом. Теперь уже Панфилу молитва не шла на ум. Он стоял около нар. Ему хотелось заговорить с тем, который молился, но тот лежал неподвижно.
- Дядюшка! - сказал он, дернув что-то попавшееся ему в руку.
- Ах ты, собака! Што ты теребишь, аспид!