— Кушайте.
— Ваше высокоблагословение, купец Татаринов пришел, — сказал пономарь, — да какой-то дьячок.
— Это чистая беда быть благочинным. Светские говорят, что благочинным делать нечего и что мы напрасно только жалованье получаем. А и не знают того, что, сверх главной обязанности быть священником, у меня так много других тому подобных обязанностей, как, например, быть благочинным, то есть управлять округом. А вы еще не знаете, каково возиться с духовенством… Тоже вот теперь смотрительская должность… Это каторга с ребятишками. А тут еще миссионерство возложили: обращать и всячески стараться о просвещении раскольников… Владыка такой, право, что я не могу придумать, как бы освободить себя от всех этих обязанностей. Видит, что я хороший и старый человек… ну и… Однако я пойду. Вы посидите немножко.
«Эк он размазывает… Миссионерство, говорит, надоело… А сам дом каменный состроил… Ишь какое богатство!» Егор Иваныч стал смотреть в зал. Но так как он был близорук и без очков, то ничего там не видел, а слышал только разговоры. Хотелось ему, по привычке, подслушивать, подойти к двери, да он боялся. Подслушиванье он считает подлостью.
— Я это безобразие выведу из вас. Я приберу вас к рукам… — кричал благочинный.
— Отец благочинный, я не виноват: я был выпивши, — говорил кто-то тоненьким голосом.
— Пьянствуете только вы. Убирайтесь, мне некогда.
— Ваше высокоблагословение… — Егор Иваныч услыхал грохот. «Ну, — подумал он: — виновный, верно, в ноги кланяется».
— Ваше высокоблагословение, у меня семейство большое… Вы знаете, я всегда был честным…
. . . . . .