Но вот, дорогие братья, нечто способное вас поразить еще больше.

Я сказал вам, что в человеческой расе имеются бедняки — негодяи, которых вешают и колесуют. Но есть и другие, которые лишь трусливы или немощны. Я до сих пор не мог привыкнуть видеть среди людей бедняков. Что такое бедняк? Это — изолированное существо, не имеющее прав ни на какие земные блага; будучи лишен общественных благ, бедняк, не может пользоваться и природными благами, которыми он некогда пожертвовал ради благ общественных. Вот что представляет это господствующее, одаренное разумом существо! Вот это гордое животное, которое, оказавшись ниже самого последнего из представителей животного царства, не имеет права удить себе пищу в реке, изобилующей рыбой, или искать ее в лесах и полях! Вот это существо, томящееся от голода и нужды среди благ, которыми пресыщены ему подобные, не имеющее возможности и не смеющее протянуть руку к плодам виноградников или фруктовых садов, чтобы немного освежить свой высохший рот, свою запыхавшуюся грудь! Вот этот царь природы, которого ставят ниже зайцев, кроликов, куропаток, фазанов! Пусть только он попробует их тронуть! Хлысты, каленое железо, галеры готовы, чтобы отомстить за невинных животных… Вы, может быть, думаете, мои братья, что до такого состояния доведено всего несколько человек? О, разубедитесь! Это большая часть людей, это весь их вид так принижен и всегда был так принижен. Человек настолько же труслив по природе, насколько и заносчив, так как он унижен себе же подобными, себе равными.

Это еще не все. Существуют законы, предписывающие задерживать и лишать свободы и воздуха несчастного, ничего не имеющего{62}. У него отнимают даже то единственное, что у него остается, — свободу. Признаюсь, здесь моя просвещенность оказалась недостаточной. Видя бедных, не получающих выгоды от социального режима, я полагал, что им будет возвращена естественная свобода, что суверен и должностные лица не станут больше вмешиваться в их поведение и что социальный договор, переставший быть выгодным для одной из сторон, будет расторгнут. Раз все блага имеют богатые, пусть они и остаются в обществе, я же, лишь теряющий от ассоциации, отказываюсь от нее, отвергаю ее… Я полагал, что бедняк будет говорить таким языком и что никто из человеческого рода не сможет ничего возразить на это. Как, я, однако, ошибался! Люди рассуждают иначе. Они хотят, чтобы бедняк оставался в ассоциации, которая лишает его всего, даже рыбы, рек, плодов земли, злаков полей. Они хотят, чтобы он ее любил, чтобы он жил в ней, обремененный невыносимо тяжелыми трудами. А если он этого не делает, то его заточают, клеймят ему плечи, колесуют его. О, верх гнусности и несправедливости!.. Бедняки, о безумцы, заслуживающие своей участи, поднимите, поднимите руку на своих тиранов! Соберитесь вместе, поддержите друг друга. Берите рыбу из рек, плоды садов, злаки полей и кушайте досыта. Не убивайте, однако, богача, — только смирите его и лишите возможности морить вас голодом!.. Я думаю, мои братья, что это не преминет случиться в один прекрасный день, так как злоупотребления, которые я вижу, кажутся мне столь невыносимыми, что невозможно, чтобы одаренные разумом существа выносили их вечно.

Люди имеют еще солдат. Это молодые люди, предназначенные драться против молодых людей другого племени. Принимая во внимание злобность людей, может быть, и неизбежно, чтобы среди них имелись лица, которые дрались бы за свою нацию. Но что совершенно непонятно, так это то, что эти несчастные не являются добровольцами. Мне кажется, что подобное занятие должно было бы быть абсолютно добровольным и столь прославленным, что занимающиеся этой профессией не хотели бы ее покидать ради уважения, которым они пользовались бы среди своих братьев. На самом деде нет ничего подобного. Чтут лишь офицеров. Солдаты же унижены, порабощены. Если кто-нибудь из них теряет вкус к стрельбе или штыковому бою, не хочет больше убивать или быть убитым и покидает эту презираемую профессию, то его жестоко наказывают. Еще недавно ему в таких случаях завязывали глаза и пробивали головные кости маленькими свинцовыми пулями, выбрасываемыми очень мощным орудием, известным всем животным. В настоящее время его привязывают за ногу, как свинью, и заставляют работать весь остаток своих дней. И все это за то, что он не хотел ни убивать, ни быть убитым и что он убежал. Как будто человек может заставлять другого человека делать то, что тот больше не хочет делать.

Ко всем этим варварским обычаям, благодаря которым они ежедневно причиняют себе больше зла, чем могли бы им причинить все те преступления, которые они стремятся предупредить, люди присоединили еще предрассудки. Перечень этих предрассудков, братья мои, занял бы очень много места. Предрассудки окончательно отнимают у людей то, что еще оставили им их законы. С этой точки зрения, признаюсь, человек кажется мне таким несчастным, что, по-моему, заслуживает сочувствия даже со стороны американского муравьеда-ленивца и европейских лошадей, самых несчастных из всех живых существ. Чем богаче человек, чем выше его положение, тем больше у него предрассудков и уз, которые его связывают и стесняют. Человек-король менее свободен, чем кто бы то ни было. Люди подчинены тысяче мелких условностей. Правда, знатные стараются вознаградить себя, нарушая свои собственные основные законы и особенно законы природы, и я, беспристрастный судья, нахожу, что они не могут поступать иначе. В противном случае со всеми своими условностями и ограничениями, со всеми своими искусственными, но повелительными нуждами, обусловленными привычкой к изобилию, они не могли бы жить, они иссохли бы от огорчения и скорби. У них имеются моды, обычаи, обращение, манеры, вид, тон, вежливость, обходительность, обязанности. Ничего этого нельзя нарушать безнаказанно: чем более бессмысленны эти моды и т. п., тем более их надлежит соблюдать.

Моды — это форма одежды, которая их покрывает. Одежда — превосходное изобретение. Несомненно, благодаря именно этому изобретению человек, созданный для жаркого климата, сумел мало-помалу приспособиться ко всяким климатам, завладеть всем земным шаром. Только стал ли он от этого счастливее?.. Если бы вы видели самоедов и крестьян Сибири!.. Человек, сказал я, придает своим одеяниям тысячи различных форм. Он постоянно озабочен тем, чтобы доставать себе одежду, менять ее, держать ее в чистоте. Это является даже одной из причин его рабства, потому что эта потребность служит для тиранов лучшим средством для того, чтобы держать его в повиновении. Особенно пагубное влияние оказывают женские наряды. Именно женщины своей роскошью и многочисленными расходами превращают своих мужей, которых к тому же приучают к изнеженности, в низких подлецов, столь же раболепных перед господином, как и жадных и жестоких по отношению к менее сильным.

Их обычаи состоят из миллиона поистине достойных смеха мелочей, регулирующих их поведение, когда они говорят, кланяются, делают визиты, играют, предаются любви, женятся, пьют, едят, умирают и даже тогда, когда хоронят.

Что касается обращения и манер, то мне невозможно объяснить вам, что это такое. Эта лишь различные способы представляться, говорить, смеяться, ходить, прикидываться любезным. Некоторое представление об этом мог бы дать только художник, да и художника недостаточно: следовало бы присоединить еще танцора, который наглядно изображал бы эти манеры. В их опере есть один такой человек, по имени Вестрис{63} (я бываю в этой опере, как и на других спектаклях, одетый маленьким негром: моя добрая хозяйка доставляет мне иногда это удовольствие). Так вот, этот человек, Вестрис, с поразительным правдоподобием изображает их манеры. Повидимому, это приводит их в восхищение, потому что они хлопают руками точно так же, как наши братья с Малакки топают ногами, когда им что-нибудь нравится. Думаю, что этот человек-танцор нравится им так потому, что он воспроизводит их смешные и пошлые манеры с большим изяществом. У них есть также человек Доберваль{64}, которого они столь же ценят, а любят еще больше, так как он изображает их в состоянии радости, которой в жизни им не приходится никогда испытывать. Большими заслугами обладает также человек Гардель{65}. Все эти танцоры натурально воспроизводят все действия человека. А женщина Гимар{66}, которая мне чрезвычайно нравится потому, что изображает не существующую здесь больше наивность, воспроизводит действия женщин. Я видел также женщину Аллар{67}, очаровательно прыгающую, и женщину Гейнель{68}, обладающую таким же изяществом, как мужчина Вестрис, только изяществом женственным.

Кроме того, у людей имеется вежливость, т. е. обращение, манеры, притворный вид и тон, посредством которых они хотят быть приятными себе подобным. Но эта вежливость фальшива. На самом деле люди вовсе не хотят быть приятными, а желают лишь показать, что они умеют быть таковыми. Вежливость была бы действительно превосходной вещью, если бы она была искренней. Она одна была бы способна возвысить человека над другими животными, потому что она носит скорей характер божественного установления, чем человеческого. Но существо, столь злобное по отношению к самому себе, как человек, не может обладать настоящей вежливостью: у него может быть лишь внешняя форма ее проявления. Таким образом, вежливость для него только лишнее бремя, маска, под которой он скрывает уродство своей души, ловушка, которую он непрестанно и старательно расставляет и которой сам принужден постоянно опасаться. Вот как злоба отравляет все!

Уважение представляет собой то же самое. Это более сильный и почтительный оттенок вежливости, которым также злоупотребляют. Каждую минуту люди огорчаются оттого, что им не оказано достаточно уважения. Уважение несколько более обременительно, чем вежливость. Поэтому легкомысленные люди часто пренебрегают им, причиняя жгучую боль тем, кто считает, что им надлежит оказывать особое уважение. Так все огорчает и мучит это существо, которое нам, другим животным, кажется, на первый взгляд, счастливым царем природы.