Тэкля, выходившая на минуту, вернулась с ребенком на руках, села у печи, сунула ему тощую, отвислую грудь и только тогда отозвалась:
— Не всякому слуху верь. Иной раз то, что говорят, только наполовину правда… Вот ведь Ясек ваш не воровал?
— А его на три года в острог! — промолвила шопотом Винцеркова.
— Потому что правды на свете нет, не было и не будет!
— Придет Иисус, придет и всех справедливо рассудит.
— Э! Ждала кобыла лета, а ее волки сожрали.
— Не говори так — грех! У бога — одна правда, у людей — другая.
Они сели завтракать. Огонь в печи угасал, его никто не поддерживал, так как за окнами уже голубело утро и в комнате стало светлее.
Поев, Винцеркова принялась за работу. Медленно, машинально ткала она на кроснах шерстяную ткань ярких цветов.
Солнце подняло красную голову из-за леса, дождем искр осыпало заиндевевшую землю и деревья, и они сверкали так, что глазам было больно.