Эх, судьба, судьба!
Люди — как воды земные: не знает река, откуда течет и куда, не ведает, для чего.
Люди — как облачка, гонимые ветром туда, сюда, по всему свету… как листья, сорванные ветром с дерева: носит он их по полям, по лесам, пока не бросит где-нибудь умирать. Люди — как день вчерашний: прошел — и нет его, и никогда не вернется.
И нет пощады, нет спасения, не убежать никуда.
Куда от судьбы убежишь, несчастный, куда?
За звезды, что ли, уцепишься? Отдашь верующую душу милосердному господу богу?
Ох, доля наша, горькая доля!
Роптала душа Винцерковой, скорбящая душа матери.
А на дворе гудел ветер, трепал соломенную крышу, качал деревья так, что они хлестали о стены, свистел в трубе и, как бес, которого тешат людские несчастья, гоготал, плясал на темных дорогах в эту дождливую, печальную и жуткую ночь.
— Иисусе! — вздыхала Винцеркова, и веретено ускользало из ее немеющих пальцев, а утомленные, исплаканные глаза все лили и лили горькие слезы, стекавшие по впалым щекам. Иссохшая грудь поднималась от тяжких рыданий, и страшное сознание своей беспомощности гнуло до земли бедную старуху, рождало рабскую покорность…