— Ясек, уймись ты, уймись ради бога! — в тревоге молила Настка.
Он ничего не ответил.
Уже темнело. Они сидели рядом, но души их в эти минуты были далеки друг от друга, разлетелись в разные стороны, как вспугнутые птицы. Он замкнулся в своей ненависти, она — в своей тревоге.
Чудный мираж счастья рассеялся, растворился в сумрачной мгле, сошедшей на землю. Снова жизнь наложила свою безобразную руку на судьбы этих двух.
Время шло. Они сидели все так же молча, тщетно пытаясь успокоиться.
Вдруг в сад вбежала Винцеркова и быстро проскользнула к ним между деревьями.
И Ясек и Настка вздрогнули от испуга.
— Выдали тебя мужики! Уже донесли! — зашептала старуха. — Я была а деревне, потом в корчме… Там народу полно, как всегда в воскресенье… Пьют… И стражники сидят. Банах увидел меня и с пьяных глаз дал волю языку: «Винцеркова, говорит, а ведь Ясек твой уже здоров, пора ему возвращаться в каменные палаты». Стражники уши навострили… а пьяница этот давай рассуждать, что, мол, теперь все разбойники ходят себе преспокойно на свободе, потому что солтысу хорошо заплачено… Ну, стражники и стали потихоньку выспрашивать… а мужики рады стараться: всё рассказали про тебя. Я так и обмерла. А солтыс меня в темноте за дверь вывел и сказал, что у нас могут сделать обыск. — Винцеркова в изнеможении умолкла.
— А кто из мужиков про меня сказал? — тихо спросил Ясек.
— Банах, Кубик — тот, что живет у самой околицы, кривой Сикора, Войцик, да все, все!