— Значит, в воскресенье выходить? — спрашивала она в который раз. Ей все еще не верилось.
— Да, вечером придет человек один, что контрабанду перевозит, и поведет нас.
Старуха старалась сдержать слезы, но они помимо ее воли ручейками лились по щекам, и сердце щемили грусть и опасения.
Ясек не мог сидеть спокойно и смотреть на плачущую мать. Он доел обед, сунул хлеб в карман и ушел.
Бродил, как бездомный пес, по полю и лесу, останавливался, глядел на все кругом — и опять шел. Сердце ныло от страшной тоски.
— Э, что там… Двум смертям не бывать… — твердил он, подбадривая себя.
Но сердце не унималось, и он решил не думать больше сегодня об отъезде. Лежа на борозде, часами смотрел в небо, слушал сухой шелест колосьев, склонявшихся над ним, пение жаворонков, голоса, летевшие из деревни низко над полем, жужжание насекомых. Льнул к этой черной, жирной земле, укрытой зеленью, родной и любимой, так крепко, словно хотел уйти в нее.
— Ох, Иисусе, Иисусе! — стонал он и плакал, как ребенок.
На другой день, в субботу, он рано утром украдкой пробрался к матери и уже спокойно наблюдал, как она отдавала Тэкле утварь и мебель — все, что нельзя было ни продать, ни взять с собой.
С опухшими от слез глазами старуха обходила все закоулки дома.