Всадница, преследуемая индейцами, уже на расстоянии трехсот ярдов от края обрыва, над которым возвышается кипарис. Она снова оглядывается.
«Я пропала! Спасенья нет!»
Индеец, скачущий впереди, снимает лассо с луки седла и вертит им над головой. Прежде чем девушка достигнет лощины, петля лассо обовьется вокруг ее шеи. И тогда…
Вдруг счастливая мысль осеняет Исидору.
До спуска еще далеко, но обрыв рядом. Она вспоминает, что он виден из хижины. Всадница быстро дергает поводья и резко меняет направление; вместо того чтобы ехать к кипарису, она скачет прямо к обрыву. Ее преследователи озадачены и в то же время рады — они хорошо знают местность и теперь уверены, что девушка от них не ускользнет. Главарь снова берется за лассо, но не бросает его, так как уверен в успехе.
— Карамба! — бормочет он. — Еще немного — и она сорвется в пропасть!
Но он ошибается: Исидора не срывается в пропасть. Она снова резко дергает поводья, делает еще один быстрый поворот и вот уже мчится вдоль обрыва настолько близко к самому краю, что привлекает внимание техасцев; тогда-то Зеб и восклицает в волнении: «Иосафат!» И, словно в ответ на это восклицание старого охотника или, вернее, на следующий за ним вопрос, до них доносится крик смелой всадницы:
— Индейцы! Индейцы!
Тот, кто пробыл хотя бы три дня в южном Техасе, понимал эти слова, на каком бы языке они ни были произнесены. Это сигнал тревоги, который вот уже в течение трехсот лет раздается на протяжении трех тысяч миль пограничной полосы на трех разных языках — французском, испанском и английском. «Les Indiens!», «Los Indios!», «The Indians!»
Только глухой или очень глупый человек не понял бы этих слов, не почувствовал бы скрывающейся за ними опасности.