Он сказал это почти умоляюще.
— Но почему же, дядя? — спросил Колхаун, которого это возражение рассердило.
— Ты сам знаешь, почему, Кассий.
— Я понимаю, что вам тяжело. Бедный Генри пропал, — предполагают, что он… Но он может еще вернуться, и все будет хорошо.
— Никогда! Мы никогда больше не увидим его — ни живым, ни мертвым. У меня больше нет сына!
— Но у вас есть дочь, а она…
— Она опозорила меня!
— Я этому не верю, нет.
— Как же иначе можно объяснить то, что я слышал, то, что я сам видел? Что могло заставить ее отправиться туда — за двадцать миль совсем одной, в хижину простого торговца лошадьми и сидеть у его изголовья? О Боже? И почему она вступилась за него — за убийцу моего сына, своего брата? О Боже!
— Первое, мне кажется, она объяснила удовлетворительно. — (Но сам Колхаун не верил тому, что говорил.) — Второе тоже понятно. Каждая женщина сделала бы то же самое. Во всяком случае, такая, как Лу.