Меррисон выступил вперед и, подавая директору свой листок, торжественно ответил:
— Мы принесли наши штрафы, сударь.
— Что такое? Какие штрафы? — переспросил директор, все еще не догадываясь, в чем дело.
— Стихотворения, которые вы нам велели переписать. Вчера мы не гуляли — не хотели гулять — и вот переписали все, что вы нам задали.
Меррисон выговорил это таким тоном, точно ждал, что директор бросится ему на шею и расплачется от умиления, пораженный высокими добродетелями своих питомцев. Но директор спокойно взял бумагу, которую ему протягивали, и сказал только:
— А-а… Очень рад, что вы, несмотря ни на что, пожелали загладить субботнее происшествие. Можете оставить ваши листки на этом столе.
— Нет, сударь… мы это не затем, чтобы загладить… мы, напротив, хотели… — заговорил Меррисон, сбиваясь и путаясь, но твердо решившись разъяснить недоразумение. — Мы…
— Можете оставить ваши листки на этом столе, — повторил директор строго и, обернувшись к мистеру Паррету, продолжал прерванный разговор, не обращая больше внимания на школьников.
Так вот какой оборот принимало дело! Их не поняли или не захотели понять, и из протеста ничего не вышло.
Медленно потянулась вокруг стола печальная процессия; каждый оставил на нем свое приношение, и затем все вышли, разогорченные и переконфуженные. Так кончился в Вильбайской школе знаменитый эпизод с выборами.