— По-моему, это письмо просто оскорбление, — объявил Меррисон. — Не знаю, как вы, а я не намерен пользоваться любезностями этого человека: я напишу свой штраф до последней строчки.
— И я, и я! — послышались голоса остальных энтузиастов.
— Мало того: я не двинусь в среду из своего отделения, — продолжал Меррисон.
— Само собой. Это было бы просто бесчестно! — подхватили его приверженцы.
— Он думал подкупить нас, чтобы мы поддержали его на следующих выборах, — догадался кто-то. — Хитер, нечего сказать!
— Напишем заданные штрафы к четвергу и подадим их директору все вместе, — предложил Меррисон. — Пусть Падди знает, по крайней мере, какого мы обо всем этом мнения.
И, к немалому разочарованию всех младших воспитанников и многих из старших, которые обрадовались было отмене наказаний, во всех трех отделениях появился письменный указ, гласивший, что ради спасения чести школы каждый обязан переписать заданные стихотворения к четвергу и просидеть всю среду в своем отделении. Понятно, что ни один честный виг не мог воспротивиться такому воззванию. Несколько «мартышек» и два-три четвероклассника из самых ленивых попробовали было возражать, но их пристыдили и заставили замолчать.
Всю среду вильбайцы провели в добровольном заточении. Даже те, кто не ходил в Шельпорт и потому никоим образом не мог подлежать наказанию, не показывались в этот день ни на реке, ни на дворе, как бы стыдясь своей добродетели; а многие даже переписали штрафные стихотворения, которых с них никто не спрашивал.
Следующий четверг был памятным днем в летописях Вильбая. После утренних уроков доктор Патрик разговаривал с мистером Парретом в рекреационном зале. Вдруг отворилась дверь, и глазам наставников предстало странное зрелище. Вся школа выступала гуськом; у каждого был в руках листок исписанной бумаги, и на всех лицах сияло полнейшее самодовольство.
— Что это значит? — спросил директор, удивленный неожиданным нашествием.