В отделении Паррета торжество было несравненно умереннее. Как честные вильбайцы парретиты, конечно, радовались победе, одержанной школой, или, вернее, старались радоваться. Как могли они забыть, какою ценой была куплена эта победа? Победа эта означала не более, не менее, как конец их царствования в школе. Во всем этом досаднее всего было то, что они так много хвастались. Теперь всякий имеет право смеяться над ними и, разумеется, воспользуется этим правом. И здесь, как и в отделении директора, сами герои молчали; за них говорили другие. Самые ярые из патриотов отделения, как, например, Парсон, Бошер и компания, пытались было доказать, что сегодняшняя партия не может идти в счет, что им сегодня просто не везло; но все, да и сами они, понимали, что это объяснение несколько натянуто. В конце концов парретиты принуждены были с прискорбием сознаться, что слава покинула их, по крайней мере на этот год.

Бескорыстнее всех радовались вельчиты. С одной стороны, соперничество между двумя отделениями их не касалось; с другой — они не были теперь теми безучастными зрителями чужого торжества, какими бывали в прежние годы: теперь у них был свой герой — Риддель, и над его-то головой разразился их шумный восторг. Ему раз десять прокричали «ура» и оставили его в покое только тогда, когда он ушел и заперся в своей комнате.

— Если бы вы знали, друзья, как мне надоели все эти дрязги между нами и парретитами! — говорил в этот вечер Ферберн, который вместе с Котсом и Портером пришел к Ридделю, чтобы спастись от бурных чествований своего отделения.

— Кто же заводит эти дрязги? Уж конечно, не мы. Чем виноваты мы, например, что играли сегодня лучше их? — сказал Портер.

— Ну да, а между тем они теперь говорить с нами не хотят, отворачиваются, — подхватил Котс. — Глупцы! Даже не могут скрыть своей зависти…

— Я думаю, что на их месте и мы вели бы себя не лучше, — заметил Ферберн и прибавил, обращаясь к Ридделю: — Знаешь, дружище, отлично ты сделал, что перешел в отделение Вельча: у вас спокойнее.

Риддель улыбнулся:

— Да, мы пока не заразились вашим честолюбием: браним и хвалим, кого нам вздумается. Но нельзя сказать, чтоб у нас было спокойнее: послушайте-ка, что они выделывают…

И действительно, младшее поколение вельчитов заявляло в эту минуту о своих чувствах так усердно, что Ридделю пришлось наконец извиниться перед гостями и приступить к своим обязанностям старшины. Ферберн, Портер и Котс слышали, как Риддель отворил дверь в дортуар, в котором происходило шумное заседание, и как вслед за тем в честь его раздалось дружное «ура»; потом Риддель что-то сказал, и шум стал стихать и скоро перешел в обыкновенный говор. Для трех классных старшин отделения директора такое доказательство влияния старшины на своих подчиненных было целым откровением.

— Как это ты ухитрился угомонить их так скоро? — спросил Котс Ридделя чуть не с завистью, когда тот вернулся к ним. — У нас в таких случаях никогда не обходится бес щелчков, да и те не всегда действуют. Поделись с нами, пожалуйста, своим секретом.