Ужасный поступок мистера Паррета обсуждался на все лады на вечеринке, которую Парсон устроил у себя дней через пять после рокширской партии. Компания изливала свое горе, услаждая его вишневым вареньем и запивая чаем.
— Наверное, он выбрал Эвтропия потому, что ни одна живая душа его не переводила, — говорил Парсон, прихлебывая горячий чай.
— Где его перевести! Его и не поймет-то никто… Такая страшная галиматья! — проговорил с чувством Кинг.
— Ашлей говорит, что это самый плохой латинский язык, — заметил третий.
— Большая им нужда, какой латынью нас напичкать, лишь бы допечь хорошенько.
После этого ядовитого замечания Парсона настала пауза. Но мысли собравшегося общества вертелись всё вокруг того же, как показало следующее замечание Кинга:
— Кажется, у Джилькса есть решение задач Тодгентера.
— В самом деле? Надо попросить Тельсона, чтобы он у него стащил! — воскликнул обрадованный Бошер.
Взгляды Бошера на права собственности были несколько шатки, в особенности когда дело шло о том, чтобы обмануть учителя.
— Не стоит, господа, ломать над этим голову. Я, по крайней мере, не буду, — объявил Парсон. — В первый же раз, как Паррет вызовет меня, я скажу ему, что не понимаю этих задач, — так прямо и скажу.