При этих словах старшина изменился в лице, и Блумфильд это заметил.
— От тебя зависит очистить себя в их глазах, — продолжал он насмешливо. — Только что ты толковал о том, как неприятно, что мы постоянно ссоримся, а между тем сам не хочешь сделать такой пустой уступки… Можешь быть уверен, что до тех пор, пока эта безобразная история не выяснится, наши недоразумения не прекратятся.
— Блумфильд, ведь я сказал тебе… — начал Риддель.
— Что бы ты там ни говорил, ты не можешь отрицать, что под предлогом неуверенности покрываешь это го негодяя, кто бы он там ни был, — окончательна вспылил Блумфильд и, видя, что Риддель молчит, пошел из комнаты.
Но в дверях он вдруг остановился. У него мелькнула одно подозрение. Не могла ли иметь какое-нибудь отношение к гонкам странная сцена между Ридделем и Виндгамом, которую он застал, когда вошел к Ридделю? Он вспомнил, как оба они были взволнованы, вспомнил, что у Виндгама были заплаканные глаза. Кроме того, он теперь припомнил, что всю эту неделю Виндгам был какой-то странный — не то грустный, не то озабоченный. Не он один это заметил — многие говорили об этом. Что старшина покровительствует брату своего друга, ни для кого не было тайной; вся школа дразнила Виндгама его дружбой с Ридделем. Кого же может покрывать Риддель, как не Виндгама? Блумфильд обернулся к старшине со словами:
— Не забывай, что и другие могут заподозрить кое-кого… Что, если бы я, например, заподозрил твоего друга, который только что хныкал тут?
Хорошо, что Риддель стоял спиной к говорившему; если б только Блумфильд мог видеть его лицо, у него не осталось бы никаких сомнений в верности его догадки. Что было делать Ридделю? Молчать — значило подтвердить догадку Блумфильда. Солгать, сказать ему, что он ошибается? На это Риддель не был способен. Рассказать ему все и попросить, чтобы он молчал, пока дело не выяснится окончательно? Но для этого надо было назвать Виндгама. Нет, пока есть хоть тень сомнения, он не назовет его…
Призвав на помощь все свое самообладание, Риддель ответил:
— Извини меня, Блумфильд, право в настоящую минуту я не могу сказать ничего больше.
Блумфильд ушел рассерженный. Обсуждая с товарищами предстоящий визит к старшине, он с полной уверенностью говорил об успешности этого визита и теперь не знал, что он им скажет. К тому же в душе он сознавал, что Риддель прав, и это еще усиливало его досаду.