— Да и Тукер не страшен: был ли хоть один случай, чтобы он пожаловался на нас школьному старшине?
— Как ему жаловаться, когда он сам постоянно нарушает школьные правила: бегает потихоньку в Шельпорт и заводит там драки. Как ты думаешь, что я нашел третьего дня в его шкатулке? Тринадцать окурков от сигар! Наверное, он собирает их по улицам в Шельпорте и потом на свободе докуривает…
— Хуже всех из наших старшин, по-моему, Сильк, С ним никогда не знаешь, что можно и чего нельзя: то спустит крупную шалость, то нажалуется по пустякам.
— Это оттого, что ему не до нас: у них с Джильксом вечно какие-то таинственные дела. Он бы и вовсе не обращал на нас внимания, да надо же показать остальным, что он исполняет свои обязанности, вот он нет-нет да и прицепится за какой-нибудь вздор и нажалуется.
— Пусть его жалуется! Чего нам бояться? Новый старшина сам всех боится. Слыхал ты, как он разбирал парретитов за то, что они опоздали на перекличку?
— Как же! Попросил их объяснить причины, но которым они опоздали, и отпустил с миром да чуть ли еще сам не попросил у них прощения. Умора!.. Но зато им хорошо досталось от Паррета. Пусть-ка посидят недельку без катанья по реке. Нахальные воришки! Так им и надо. Я очень рад? что они попались.
— И я.
Наступило молчание, во время которого друзья, судя по их мрачным лицам, продолжали обсуждать каждый про себя беспримерную дерзость насолившего им враждебного отделения. Наконец Пильбери заговорил:
— А знаешь, Кьюзек, ведь это скучно…
— Что скучно? — спросил тот, удивленный непривычно грустным тоном своего друга.