В четверть первого из темноты по краям восьмидесятифутового мостика явились двое и выкрикнули первому помощнику, только что заступившему на дежурство, имена сменивших их людей. Опершись на рулевую рубку, помощник повторил имена старшине-рулевому внутри рубки, который занес их в вахтенный журнал. Затем люди ушли — к своему кофе и «нижней вахте». Скоро на мостик явилась еще одна промокшая фигура, доложив о смене в «вороньем гнезде».
«Роуланд, ты говоришь?» — гаркнул офицер, заглушая вой ветра». Это тот человек, которого вчера взяли на борт пьяным?»
«Да, сэр».
«Он еще пьян?»
«Да, сэр».
«Хорошо, достаточно. Старшина, пустите Роуланда в «воронье гнездо», сказал помощник и, образовав своими ладонями рупор, прогрохотал: «Эй там, в „вороньем гнезде“!»
«Сэр», пришел ответ, слишком отчетливый и чистый для такого шторма.
«Смотреть в оба и безотрывно наблюдать».
«Слушаюсь, сэр».
«Судя по ответу, это бывший военный. Мало пользы от таких» пробормотал офицер. Он вернулся на свое место спереди мостика, где деревянные перила создавали некоторое укрытие от сырого ветра. Начиналось его долгая смена, заканчивавшаяся только с появлением его подвахтенного, второго помощника, спустя четыре часа. Разговоры — за исключением необходимых — запрещались на мостике между офицерами «Титана», и его напарник, третий помощник, стоял возле большого палубного нактоуза, только что изменив позу для беглого взгляда на компас, казавшийся его единственным занятием в плавании. Укрытые одной из рубок, боцман и вахтенный перемещались вперед и назад, наслаждаясь бесценными двумя часами перерыва, дозволенными судовым режимом, ибо с окончанием следующей вахты дневная работа завершалась, а в два часа начнется уборка межпалубного пространства — первая из работ нового дня.