Поэтому крайне интересно узнать из уст самого Плотина о впечатлении этого состояния. Особенно поражает нас здесь чувство ужаса, испытываемое душой, которая приближается к Единению с божеством и не может долго выносить подобного напряженного состояния. "Здесь, в этом мире, душа, приближаясь к тому, что не имеет формы, каждый раз бежит, - она страшится видеть перед собой только ничто…" ().
И я думаю, читая эти строки, о смертельном ужасе, который переживал юный Вивекананда в его первые посещения Рамакришны, когда проникновенный учитель впервые позволил ему испытать головокружительное соприкосновение с бесформенным Абсолютом.
"Душа, - продолжает Плотин (и дальнейшая часть его описания может быть отнесена к тому, что переживал Вивекананда), – нисходит обратно с радостью, она падает, пока не встретит какого-либо воспринимаемого чувствами предмета, на котором она останавливается и отдыхает..." (VI, 9, 3-9, 10).
Дж. А. Саймондс говорит также: "… Пространство, время, чувство исчезали постепенно и быстро… Мир терял всякую форму и содержание. Но мое "я" продолжало существовать во всей своей ужасной остроте, с тоской чувствуя, ощущая с тревогой, что вот-вот действительность исчезнет, как лопается мыльный пузырь… Страх близкого уничтожения, невыносимое ощущение, что это момент последний, что я достиг края пропасти, достоверного сознания вечной прозрачности, - оторвали меня от моего сна… Первое чувство, которое вернулось ко мне, было осязание… Я был счастлив, что спасся из бездны… " (Одно из многочисленных современных свидетельств, приводимых Вильямом Джемсом, в главе "Мистицизм" его Религиозного Опыта.)
Но великий мистик, подобный Плотину, не успев коснуться ногою земли, снова мечтает лишь о том, от чего только что бежал… Это смертельное головокружение не перестает его притягивать. Душа, изведавшая страшное Единение, жаждет обрести его вновь. И она возвращается к Бесконечному.}
Я уже достаточно сказал, чтобы возбудить во всяком индусе желание ближе узнать своего брата иогина, который в последний час Греции, в величественном закате солнца, сочетал Платона с Индией. И этот божественный брак, где эллинский гений был мужем, обладавшим Киртаной - вдохновенной вакханкой, дал ее мыслям красоту порядка и мудрой гармонии, в силу которой она является одной из наиболее совершенных мелодий духа. Первым плодом этого союза была великая христианская Мистика первых времен.
На дальнейших страницах я попытаюсь набросать образ (весьма несовершенный) наиболее прекрасного, по моему мнению, представителя этой христианской мысли первых веков, в которой величественно сочетаются Восток и Запад: Дионисия Ареопагита.
Я уже много раз имел случай отмечать в этой книге аналогии или даже родственные черты между учениями индусской мистики и христианской мистики в ее великие часы. Это родство становится все более поразительным по мере приближения к источнику христианства, {Благодарное поле для иронии представляет то ожесточение, с которым некоторые неофиты западного литературного католицизма стараются в настоящее время указать на опасность, грядущую с Востока, противопоставляемого ими Западу. Между тем вся та вера, на которую они ссылаются, пришла именно с Востока, и в ритуале первых веков, как он описан у Дионисия Ареопагита, Запад изображается учителями веры в виде "области тьмы", против которой оглашенный воздевает руки в знак анафемы и плюет на Сатану трижды (ср. Книгу об Экклезиастической Иерархии, II, 2, 6).} и я хочу это показать моим восточным читателям. Для них это будет еще полезнее, чем для западных моих читателей: ибо я убедился, что индусы слишком недостаточно знают чудесные сокровища нашей европейской христианской метафизики. {В этом повинны отчасти политические условия, ставящие между Индией и Европой непроницаемый экран владычества британцев, по духу своему наименее доступных обаянию великой католической мистики (или даже христианской мистики долютеранского периода), как, впрочем, и обаянию музыки, в глубоком смысле немецких мастеров, – тоже мощного источника интуиции.}
Какова бы ни была полемика, возгоревшаяся вокруг имени Ареопагита – Дионисий это или псевдо-Дионисий, {В течение тысячи лет полагали, что этот величайший учитель христианского мистицизма был Дионисий, архонт и член афинского Ареопага во времена св. Павла, который обратил его в христианство приблизительно в 5 году и сделал афинским епископом (его даже пытались отождествить с св. Денисом Французским). Впервые Лоренцо Валла, затем Эразм и Реформация грубо разрушили эту легенду, к сожалению, стремясь в то же время дискредитировать самое творение, которое настолько мощно, что ничего не потеряет, если изменится имя автора или оно даже останется анонимным. Современная наука, повидимому, довольно единодушно установила, что тот, кто написал эти книги, жил около 500 г., и что, если он мог жить раньше этого времени (как полагает ученый IX в. Фотий, упоминающий о том, что возникли споры, уже начавшиеся около 400 г., относительно подлинности его писаний), то во всяком случае не позже, ибо о нем упоминается уже при Юстиниане.
Ср. Штигльмайр, Das Aufkommen der Pseudo-Dionysischen Schriften und ihr Eindringen in die christliche Literatur bis zum Lateranconcil, 649, Фельдкирх, 1895.