Стемпковский объясняет нам путь на обсерваторию, и мы покидаем гостеприимную юрту.
Пересекаем боковую морену, выходим на лёд на средней части глетчера и начинаем свой путь вверх по гигантской ледяной реке.
Мы всматриваемся в скалы и склоны левого — по течению — берега ледника и ищем обсерваторию. Стемпковский сказал нам, что место стройки будет видно, как только мы выйдем на лёд. Но пока станции не заметно.
Ледник поднимается равномерно и некруто. Разница высот между языком ледника и местом постройки — около 1 100 метров. Эту высоту глетчер набирает на протяжении 35 километров.
Мы идём час, другой, третий. Яркие солнечные лучи ослепительно отражаются от ледяной поверхности. Наши глаза защищены тёмными очками, кожа на лице — ланолиновой смазкой. Но тем не менее действие палящего солнца, удвоенное отражением лучей от льда, начинает сказываться: нас охватывает своеобразная глетчерная усталость и апатия.
Мы встречаем на льду следы подков и полозьев и конский навоз. Некоторые трещины заложены большими глыбами льда. Но затем, боясь миновать обсерваторию, мы покидаем ровный лёд на правой стороне ледника и переходим на бугристую левую. Мы обшариваем в бинокль все склоны, каждый выступ, каждую скалу. Станции нет.
Два или три часа мы идём по левой стороне ледника. Потом я вспоминаю, что станция расположена у перевала Кашал-Аяк. Сверяемся с картой и убеждаемся, что до обсерватории ещё далеко. Снова переходим на правую сторону. И все же мы не уверены, что идём правильно. Начинает приходить в голову мысль о вынужденной ночёвке на леднике без спальных мешков. Но через несколько времени Абалаков, идущий впереди, останавливается, нагибается и затем радостно кричит:
— Навоз!
Вероятно, так же матрос Колумба, первый заметивший берег, кричал: «Земля!»
Лошадиный навоз — значит здесь проходили караваны строительства.