Мы не сбились с пути.
Пейзаж вокруг нас становится все грандиознее и прекраснее. Глетчер очищается от морены, полоса открытого льда становится шире. По обе стороны встают два ряда пятикилометровых вершин. Мерцают на солнце фирновые карнизы, причудливо лепятся по скалам висячие ледники, блестят серебряные ленты водопадов. Впереди белеют, быстро приближаясь, фирновые поля Шпоры, возле которой ледник делает поворот.
Справа от Шпоры — широкое фирновое седло, перевал Кашал-Аяк. Где-то здесь должна быть обсерватория. Правее перевала у левого края глетчера я вижу скалу. К ней ведёт ровный фирновый подъем, который вполне может преодолеть лошадь. Пожалуй, это — единственное удобное место для обсер — ватории. Я всматриваюсь в бинокль. Мне кажется, что я вижу наверху скалы юрту.
Солнце склоняется к западу, садится за хребет Маркса и Энгельса. Идти становится все труднее. Мы уже тринадцать часов в пути. Нас мучит голод. Наша группа растягивается. Абалаков и Маслаев уходят вперёд. Абалаков опережает нас, примерно, на километр, Маслаев — та полкилометра. Мы с Капланом часто останавливаемся. Всякий раз при этом я оборачиваюсь назад, к северу. Высокие скалистые горы правого берега Билянд-Киика замыкают горизонт. В потухающем дневном свете они окутаны дымкой и постепенно меняют цвет. Сейчас они голубые, потом сизые, потом серые.
Навстречу нам показываются несколько верховых. Это караван строительства возвращается порожняком с обсерватории. Киргизы-караванщики не понимают по-русски. Но они указывают на скалу у перевала. Мы идём правильно.
Дневное солнце растопило пористый снег на поверхности глетчера. Во всех направлениях текут, журча, голубые ручьи в голубых ледяных берегах. Потом они исчезают в узких круглых трещинах, ледниковых колодцах.
Мы сворачиваем направо, к левому краю ледника, переходим несколько срединных морен и приближаемся к началу фирнового подъёма. В сгущающихся сумерках мы видим на фирне Абалакова, уже почти достигшего вершины скалы, и значительно ниже его — Маслаева.
Наконец в полной темноте, измученные усталостью и голодом, мы добираемся до подножья скалы. Я втыкаю в снег ледоруб и ложусь. Каплан по-братски делится со мной последним кусочком шоколада.
Мы спокойно отдыхаем, так как уверены, что Абалаков вышлет подмогу. Через несколько минут слышны громкий свист и крики. Сверху бегут трое — двое рабочих и метеоролог. Они освобождают нас от винтовок, спинных мешков, полевых сумок, фотоаппаратов. Последний подъем преодолеваем налегке.
Мы наверху скалы. В темноте смутно чернеют силуэты построек. Нас вводят в юрту. В середине топится железная печка. Вспышки пламени, вырывающиеся из её дверцы, ложатся неяркими бликами на лица сидящих кругом людей. Нам уступают место, суют в руки бачки с кашей. Чайник на печке поёт тихую песню. Абалаков и Маслаев уже здесь.