Мы спускаемся в широкую каменистую долину, переходим в брод несколько рукавов обмелевшей реки и выходим на тропу.
От Заалайского хребта в Алайскую долину выпирают чукуры — поросшие густой травой холмы древней морены. Тропа Бьётся между ними. Она проложена с удивительным Искусством, эта тропа, ведущая в обход погранзаставы, на долины Маркан-Су в Алай.
Она проходит от погранзаставы в каком-нибудь километре, но караван, идущий по ней, надёжно скрыт в чукурах и с погранзаставы не виден. В 1932 году по этой тропе прорвался из Китая в Алай Аид-Мерек, один из отважнейших басмаческих курбашш. В Алае он думал найти поддержку местных киргизов; он нашёл смерть в жестокой схватке с вышедшими за ним в погоню пограничниками.
Зеленое море чукуров поглощает нас.
— Караван наш затерялся в долине, словно иголка, — говорит Каплан.
И действительно, только сейчас мы ощутили, как просторен и безграничен Алай. Верблюды и лошади кажутся игрушечными…
И все же он движется вперёд, этот маленький, игрушечный караван, оставляя за собой километр за километром.
Мерно раскачиваясь, несут свой груз верблюды. За ними, пожёвывая удила, идут вьючные лошади. Караванщик-киргиз тянет заунывную песню. На пригорках в позе внимательно наблюдающего часового стоят сурки. При нашем приближении они быстро ныряют в норы.
Справа, отделённая от нас тридцатикилометровой долиной, встаёт красная каменистая гряда Алайского хребта. Слева — один за другим раскрываются снежные гиганты Заалая. Купаясь в лучах солнца, ослепительно блестят фирновые поля пика Ленина.
Солнце… Палящее, сверкающее солнце Памира. Оно неизменно сопутствовало нам в течение всех восьмидесяти дней похода, расцвечивая мир яркими красками…