С караваном пришёл и Елдаш, отставший от нас в Бордобе. Он выздоровел, его большие чёрные на выкате глаза весело сверкают, и молодецкие усы лихо закручены. Он вступает в обязанности повара, переводчика и старшего над носильщиками.
Итак, мы все в сборе. Ещё день, два на последние приготовления — и начнётся восхождение…
Лучи утреннего солнца пробивают полы палатки. Я просыпаюсь, вылезаю из спального мешка, одеваюсь и выхожу наружу.
Пик Сталина сверкает белизной своих фирновых граней. Чернеет скалистое ребро. Завтра наши товарищи уходят на штурм. Завтра маленькая горсточка смельчаков начнёт атаку этой неприступной крепости. Я думаю о том, что восхождение недостаточно подготовлено, что борьба будет трудной и опасной. Я невольно ищу глазами второй «жандарм», с которого сорвался Николаев. Перевожу взгляд на фирновый склон, по которому он скатился вниз, смотрю на маленький холм из каменных плит возле нашего лагеря, разукрашенный пёстрыми тряпочками. Это — мазар, где похоронен Джамбай. И я снова возвращаюсь к мысли, которая преследовала меня последние дни, — отго — ворить Николая Петровича от участия в восхождении.
Мы все считаем, что ему не следует идти на вершину. В сорок лет не совершают альпинистических подвигов. Риск достаточно велик и для тех, кто вступает в борьбу с горой в расцвете сил и молодости. К тому же альпинисты больше месяца прожили на высоте 4600 метров, поднимаясь при подготови — тельных работах до 6 тысяч метров. Они хорошо акклиматизировались и привыкли к высоте. Горбунову же предстояло идти наверх почти без высотной тренировки.
Лагерь ещё спит. Полы палатки распахиваются, и из неё вылезает Николай Петрович. Он присаживается на корточки и списывает показания минимального термометра, укреплённого на камнях. Потом он подходит ко мне. Мы стоим рядом, смотрим на гору. :
Я начинаю разговор, пускаю в ход всё своё красноречие, указываю на то, что участие Николая Петровича разобьёт прекрасно «сыгравшуюся» при подготовке ребра верёвку — Абалакова, Гетье и Гущина — и вызовет полную перетасовку.
Николай Петрович слушает молча. Он колеблется. Потом говорит, мягко и смущённо улыбаясь: — Пожалуй, мне всё-таки надо идти. Могут встретиться не — предвиденные трудности. Без меня могут не «дожать» вершину. А вершина должна быть взята во что бы то ни стало. Это ведь не спортивное восхождение, а научное задание, задание правительства.
Я замолкаю и не спорю. В глубине души сознаю, что он прав. Быть может, ему даже не надо идти на самую вершину. Но в верхнем лагере, откуда начнётся последний штурм, ему надо быть.
Днём было солнечное затмение. Луна наплывала на солнечный диск. Становилось не по вечернему темно. Казалось, кто-то зажёг в небе недостаточно сильный электрический фонарь. Мир вокруг нас странно потускнел. Бессильные лучи перестали греть. Стало холодно.