Тигрица также выздоравливала; она ползала уже по саванне, волоча перебитые лапы. Она не внушала теперь никакого страха уламрам. Нао не убивал ее потому, что забота о ее прокормлении изнуряла пещерного льва и заставляла дольше рыскать по саванне.
Человек и побежденный им зверь начинали привыкать друг к другу. Вначале при воспоминании о своем поражении тигрица рычала от злобы и страха. Слыша человеческий голос, столь не похожий на голоса других животных, она поднимала голову и угрожающе раскрывала пасть, вооруженную страшными клыками.
Нао говорил:
— Чего стоят теперь когти тигрицы? Нао может раздробить ей череп палицей или проткнуть брюхо копьем. Тигрица так же слаба перед Нао, как лань или сайга.
Тигрица привыкла к звукам человеческой речи, к виду оружия. И хотя она помнила еще страшные удары, нанесенные этим страшным существом, ходящим на задних лапах, она перестала бояться его.
В природу зверей заложена способность верить в неизменность часто повторяющихся явлений. Нао часто вращал палицей над головой тигрицы, не ударяя ее, и в конце концов она привыкла к виду палицы и не думала об ударах, которые та может нанести.
С другой стороны, тигрица оценила мощь человека и, уважая в нем опасного врага, перестала смотреть на него как на добычу. Она привыкла к его присутствию. Да и сам Нао с течением времени стал находить удовольствие в созерцании живой тигрицы — это зрелище постоянно напоминало ему об одержанной победе.
Однажды, во время отсутствия льва, Гав поплелся вслед за Нао к реке. Утолив жажду, они отнесли Наму воду в пустой скорлупе.
Тигрица, страдавшая от жажды, также ползком добралась до берега. Но она не могла напиться воды, потому что берег реки был крутой.
Нао и Гав расхохотались.