Префект повторил хладнокровно, очищая плечо, запачканное гипсом:
— Предлагаю благонамеренным гражданам удалиться… Войскам дан приказ стрелять!..
Камни, кокс, железный лом падали беспрерывно; восемь раз возобновлял префект свои увещания. Два эскадрона спешились. Тогда за баррикадой задымились револьверы, и один из кавалеристов свалился с лошади.
— Целься! — крикнул капитан.
Драгуны вскинули ружья, но жестом и словом их остановил префект. Но на новый револьверный залп войска ответили выстрелами; с криками ужаса люди бросились в бегство по направлению к востоку. Другие, приняв сражение, отвечали на залпы трескотней револьверов. Виднелись их выпрямившиеся, согнутые или лежащие фигуры, выпачканные углем или гипсом, с бледными или багровыми, бритыми или бородатыми лицами, с горящими, как уголья, глазами. Никто не был ранен, так как драгуны стреляли в воздух: пули описывали длинную траекторию, почти неопасную для неизвестных проходивших там внизу, по пустынным тропинкам. Раздалось три-четыре залпа со стороны стачечников, не принесшие никому вреда. Как вдруг, один из драгун с жалобным стоном опустил карабин, указывая на свою окровавленную руку. С этой минуты гнев закипел под касками драгун, между тем как революционеры стояли, ослепленные безумием борьбы… Оно захватило и Ружмона; он выкрикивал слова, электризовавшие его товарищей. Он не видел смерти; в мозгу его не было ничего, кроме мимолетных образов и где-то там, в глубочайшей из глубин — образ Христины.
Два новых залпа. Один человек проревел проклятие. Другой засмеялся с простреленной рукой и царапиной на виске. Мятежники заревели в один голос:
— Убийцы! Убийцы!
Затем над равниной поднялся гимн:
"Никто не даст нам избавленья, —
Ни бог, ни царь и ни герой!.."